Товарная биржа



style="display:inline-block;width:120px;height:600px"
data-ad-client="ca-pub-2387709639621067"
data-ad-slot="3862524761">

You have not viewed any product yet. Open store.
Ваш WordPress будет продавать на автомате!
Skype Me™!

Жуткая легенда, а может быть, и ложь

-  Главы из романа -

                                                                                                                                                                                                                «…другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет

                                  и портреты своих знакомых… Старая и жалкая шутка!»
                                                                                                            М. Лермонтов, «Герой нашего времени»

                     

 «Неча нас ужо пужать – мы ужо пужатыя»
                                                                                                                                                                                                                                     Народная мудрость

- …Так, говоришь, в час по три пуда налавливал?
-А то.
– И каждый по полтора кила будет?
-А то.
-Ты морду тайменью хуть раз видал?
– А то.
– Ой врать-то… Язык, как хвост у кобылы. Ну и какая она?
–  А причем кобыла? Я ей морду не мерял.
– А тайменю морду  мерял? И на скоко вытянула?
– Не веришь – Химика спроси. Не даст соврать.
– Нашел кому верить…
Три рыбака неводили в заливчике. Двое бродили в воде, один слонялся берегом. Те-то, в воде, забредя по самый кадык, на цыпочках преодолевали глубину и течение Тубы. А третий, с холщовым мешком на спине, богато-бородатый и давненько нестриженный, явно скучая, ожидал тех двоих.
Стояла особенная пора летней благодати, когда томительный зной дня тонко звенит и милует слух стрекотанием кузнечиков, а ночная прохлада, напротив, успокаивает все живое и чутко слушает только звездное небо, и каждая душа, умиленная и восторженная прелестями дня и ночи, покорно сливается с душой божественного мира, и наступает ежеминутное неизъяснимое счастье.    Лениво проскрипит тележное колесо, упадет в воду проголодавшаяся чайка – и опять вселенский покой, и снова блаженное умиротворение. И ни одно древо жизни, кажется, не хочет шевелиться этой порой…
В заливчике вода ходуном шла – от щучьего движения. Застигнутые врасплох и загнанные в заливчик, щуки шумно плескались в берега и отчаянно бросались в ячеи невода. А одна, самая что ни на есть огромная, ходила ходуном в сжимаемом кольце…
-Чё ты стал, как вкопанный, Химик?! Брось мешок-то…. Бери бадог, да ботай! Гони её на нас, в мотню…ёшь твою.
– Не-а, пацаны, мне жить охота.
-Уйдет, Химик, тебе не жить! Я тебе вместо неё лен переломлю.
– Да ты глянь, Леха!.. у неё же хвост – как оглобля!
– Ботай!
– Подсекай, Борьман, да тетиву держи… ёшь твою.
– Куда пошла!
– …оба на..
– заводи, тута она!
-Ай!…
– …ёшь твою!…уйдет!
– …Та-а-а-щщщ –и-и!!!
…………………………………..——————————————————————–
-…так это ж… баба… была…с титьками…

Три рыбака – Леха, Борьман и Химик – упустили рыбу. Она буруном взбудоражила воду, посбивала пацанов с ног, скрутила невод морским канатом и, блеснув на солнце перламутровой чешуей, точно дельфин из аквариума, скрылась в малахитовом тубинском омуте. Ой и картина была! Ох и мульти-пульти! А и что это было-то?!.
Кажись, на закате летнего дня, когда в самый канун Ивана Купалы парни зазывают девах на вечернее купание и голова немножко не в порядке «со вчерашнего» – подшутил кто-то над рыбачками. Не то и в самом деле большая удача в невод пришла… да как пришла, так и вышла! Не то просто померещилась похмельным головам муть какая-то необычная: пить меньше надо! А ведь было же!!! Видели же что-то!..
Уже в сумерках дня, безмолвные как индийские йоги, они сидели в мокрой траве, уставясь взглядом на Тубу.
-…Это …- первым нарушил молчание Борьман – наливай, Химик. Ты видел, а?
– Бабу-то? А кто ж её не видел?
– Какую бабу, ешь твою? Ты думай… Мы кого неводили? Щук!..
– Не-а, это не щука.
– То-то и дело, что не р-р-ррр-ыба это.
– А кто?
– Баба?
– Не-а…
И они снова замолчали. И уже жуть заворожила тубинский заливчик, а из тальников померещились не то шелест, не то шепот…шум…пошел… И вдруг нестройное подвыванье сумеречного зверушки, заскучавшего от вида непрошенных гостиньков, прозвучало по собачьи и всполохнуло троицу рыбаков. Или, может, нескладное эхо пришло от затубинских гор? Кто же зычит-то там, в тальниках? Парни заозирались, жадно прослушивая пространство.
– Наливай же, Химик! Руки отсохли?
– Дрожат …что-то…Куда наливать-то?
– А давайте из г-г-ггг-орла по пару булек…
-…а за что?
-Вот придурок! Да за ту бабу, что у тебя из-под носа в Тубу сиганула!
-Пацаны! Дак это же р-р-русалка была! Завтра же Иван Купала…забыли?
– Тебе, Леха, меньше пить надо…Меньше двух булек… Ты думай… Русалку увидел. Точняк?
-А то.

В селе Тесинском эхо пробудило вечерний гомон возвращающегося домой стада и визги  крикливых жен и хохот ребятишек. Всхрапывал конь, или гусеничный трактор, перед тем как заглохнуть на ночь. Визжала в колхозном переулке бензопила. И все это вместе, перемесившись в жарком запыленном воздухе, уносилось далеко за село, за боры и долы.
-Пацаны, а мы еще за-за-водить будем? Хоть бы ершей на ушицу поймать.
-Тебе, Леха, одной русалки мало?
-А то.
– Это… у меня, кажется проблемы…- Химик попытался встать.
– …да не у тебя одного…
– Ты не понял.
-Это ты не понял…Гляди сюда! – и Борман слегка раздвинул ноги.
– Ех-монах! Чего это он?..
– У меня хуже… Ноги отнялись…Тут есть, тут нету. – Химик отделил ноги от туловища.
-А идти можешь?
– Говорю … отнялись.
– А ты, Леха, как?
Леха раздвинул ноги и для проверки оттянул резинку плавок. Потом посмотрел на Химика и попытался встать. Встал. Попрыгал на месте и снова оттянул резинку. Все было как всегда.
-А у тебя, Б-борьман… с двух булек…встает?
– Ва-аще…мертвый. Тут что-то не то…. Ты заметь, Леха, с этим же в клуб не зайдешь!..ёшь твою. А как я Нюськой целоваться буду?.. Она же не поймет!..
-Может, его скотчем… к ноге, или к животу?
Леха снова внимательно оглядел все члены своего тела. Присел и помахал руками. Подозрение смутной догадкой бередило подсознательную мысль, и он чего-то бессознательно искал. Ощупывал себя руками. Борьман хмыкнул. И гыгнул. И обвел пацанов глазами. Силясь сдержать смех, он судорожно напрягся, но тут же коротко хохотнул. И надо же было Лехе в этот момент икнуть! Истерический неудержимый смех взорвал Борьмана. А вслед за ним и Леху. Один лишь Химик мученически обдумывал случившееся с ним и, казалось, ему совсем не до смеха. Однако, этот клокочущий хохот товарищей, заходящихся в раже, заставил-таки и Химика хмыкнуть и гоготнуть. А затем и вовсе забиться в припадке давящего хохота…

Тонконогий и худосочный Леха таращился в пах Химика и тонко верещал:

-Ёх – монах, он же ка-ка-к ко-ко-о-остыль будет!..Может, его  прутиком?!

Не-а, лучше головешкой прижечь. – И Химик потянул из костра дымящуюся валежину.

Э-э-э, руки прочь…Ешь твою! Я б его и сам серпом, ан-нет, жалко. Вдруг одумается?

-О-о-о!  Обсикаюсь…

Одолев истерический приступ, кореша долго молчали.
– Пошли домой…- предложил Леха.
– …а чё тут сидеть…
– А я? – с недоумением буркнул Химик.
Снова замолчали.
– Давай его…в недотке…попробуем домой доставить?
И они живо соскочили, размотали невод и заготовили гамак. Поставили Химика на ноги.
-Стоять можешь?
– Не х-х-хххалтурь, Х-химик! На носилки садись.
– …я ног-то не чую… Вот по сюда…
-А выше? – и Борьман показал на себе. Рука его тут же наткнулась на препятствие и он почти застонал.
– Чё…ломит? – с участием спросил Химик – а у меня и… тут… немота. Только в животе …бурчит.
-Это у тебя, видать, с голода ноги отнялись? А, Х-хх-мик?
-А то…а ты чё это, Леха, заикаться стал, как Леха Пьянников? Замерз, что ли?.. А ну скажи «танк»!
-Та-танк…
-А «фраер»?
-Ф-ффф….ффф-райр…
-…а «ёшь твою»?..
– …а «Химик»?…
– Да пошли вы на х-х-х-х…
-У, Леха… клинический случай. Так тебя тоже …перекосило?!.
Химик внезапно, как пожухлый сноп, свалился на носилки, увлекая за собой пацанов. Он тут же рывком попытался подняться и только сгреб компанию в кучу, ударив корешей затылками. Вырываясь из объятий Химика, они расползались от носилок, кряхтя и переругиваясь. Ноги путались в неводе… Беснуясь в песке, пацаны насылали проклятия на Химика и весь незадачливый свет. Химик лежал навзничь и плакал.
– …это …русалка была…она нас иска-а-а-лечила… – и он тупо колотил кулаком в песок.

Химика доставили домой на временно украденной лошади. Заждавшаяся Галка, маленько заполошная баба, как всякая добропорядочная женка, давно заподозрила неладное. Она с криком выметнулась из сеней и замертво обвисла на поддерживаемом пацанами Химике. Собака на ночь, как водиться, спущенная с цепи, не разобравшаяся в ситуации, подняла всю ближайшую округу. На кладбищенской часовенке испуганно отозвался колокол.
-У-ха-й-докали-и-и! Люди добрые! – запалилась в крике Галка. – Укокошили ироды прокляты-ы-я!
– Цыц! Ты чё меня хоронишь…загодя …- строго прицыкнул Химик.- Я ещё поживу покеда…
– а-а-а! Вот оно что! Ах, ты пьянь подзаборная, я его тут высматриваю в бинокль… А он …под ручки домой является!- Живо смекнула сообразительная женка. – А ну разворачивай оглобли!..
-Цыц, говорю…- снова осадил Химик не то бабу, не то собаку…И примирительно добавил – Ты, Галка, сокровище ты моё, не в службу…сгоняй до Чадовны, возьми зелья… на троих. Нас русалка сурочила…Подлечиться требуется.
– Какая ещё русалка! Ты чё буровишь-то… Счас!.. Бегу и ножкой дрыгаю! Я те покажу русалку!
– Русалка и есть…Всех нас покалечила…Я з-з-зззаика стал. А у Борьмана, глянь, какая елда…соскочила.- И Леха отступил в сторону.
– Ай! –Взвизгнула ошеломленная Галка.- Вы чё себе позволяете, придурки поломатые! Ой, и правда… это же уродство натуральное…- Она, разом убежденная наглядным показательным примером, сменила праведный гнев на душевное сочувствие.- Так я, значит, к Чадовне, мигом… Вы в дом идите…И она боком обошла Борьмана, не в силах оторвать взгляда от его «уродства».
Тетя Нюра Чадо, известная на весь околоток целительница Чадовна, варила «чадодейственное» зелье. Мертвых с постели поднимала. Над её избушкой денно и нощно курился сизый дымок, а распространяемый им запах – смесь горючей серы и нашатырного спирта – давно и навсегда отбил нюх у околоточных собак. Чадовна, самая участливая соседка всего восточного полушария, целила бескорыстно. Главное, чтобы исцеляемый честно исповедовал целительнице все свои амурные прегрешения и исправно принимал зелье. Либо хворь уходила, либо больной казнился собственной скрытностью…Редкая тварь уходила неисцеленной!
На зов химиковой Галки Чадовна собралась в минуту. Со слов ошарашенной женки трудно было понять симптомы, вообразить травматические необратимости и вывести угрожающий диагноз. Из ларя с третьегодничной пшеницей он вынула достаточную (на троих!) дозу зелья, разлитого в поллитровые бутылки, укупоренные пробкой из третьегодничных же газет. Дополнительную бутылку сунула под подол замызганного передника: на случай. Перекрестилась.
-Так, говоришь, купались оне?
– Да приключений искали… на Ивана Купалу!
– А и с бабами…поди?
– Да лучше бы с бабами…ноги отнялись, чем – ни за что, ни про что…
– Так у Борьмана-то какой час… ни …спадает? И в каком виде-то?
– Ну в каком виде… На три часа!.. как штык…да сама увидишь…Как будто его кипятком ошпарили и тут же заморозили.
– Не отпал бы…ежели отойдет.
– Не приведи осподь.
– …а Леха то … фроськин, оглухонемел…что ли?
– Да заика же стал!.. Как Леха Пьяник…Насилу слово выдавливает.
-…опеть Фроське судорога. Ой, нечистое тут дело, чует моя душечка! В Купалин омут полезли, нехристи окаянные…Ну я их сейчас расколдую! Я им дам…
– ты прежде моего-то, Чадовнушка, бога ради, поставь на ноги! Я в долгу не останусь, ты меня знаешь…
– …да не свиристи под ухо…
При виде целеустремленной целительницы Чадовны, объявившейся перед запахнутой калиткой, калитка, жалобно скрипнув, слетела с петель. Собака, поджав хвост, мотанула через забор. Ступеньки крылечка, точно костяшки домино, скатились под ноги споткнувшейся целительнице…
– И откуда у людей только руки растут, – невнятно буркнула Чадовна, входя поперед Галки в дом.
Мертвая тишина повстречала баб посереди избы.

*
-Прикинь, Леха, я гроб торчком вспучил, ядри его в дышло… Зырю, а гвозди евонные, как черви из дырочек повылазили. Ржавые гады, склиз-з-зкие! И когда успели?-
Борьман недоуменно пожал плечами и ушел в себя, вспоминая, должно быть, вчерашнюю муку гробокопания. Треснувший шкаф его несуразной фигуры забалансировал на одной… ноге и едва не завалился в ту, воображаемую, могилу. Леха Бешаный суетливо шатнулся на поддержку. Но Борьман не упал, а только переложил тяжесть на вторую ногу, точно космический робот, осваивающий новую планету.
-Ну и?..
-…Пахаю песок…левой, а правой клешней домовину сдерживаю. Слышу: «У-у-уххх!» Что-то за спиной ухнуло. Очко-жим-жим, а я рою, ядри его, как суслик в закромах. Дай зобнуть…
-Приятели пересекли сквер и вышли на лунный свет летней ночи. Их тени, путающиеся в ногах, переплетались в причудливые химеры, ведущие свою театральную пантомиму. Была ли это борьба сумо, камасутра, или шабаш старых ведьм, прости господи, только собственные ноги приятелей пьяно путались и запинались.
-И чё?
-…через плечо! Стена рухнула и гроб на меня пошел. И тут –бах!.. Бумажник вижу , миленький ты мой!.. Я хвать и махом вверх. А там темень-тьмущая. Чё это? Думал, день на ночь съехал, а это в глазах потемнело: я ж часов шесть –как штык в окопе! Насилу ноги вынул, выполз на… берег. Дай, докурю…
-На чё?
-…край. Смотрю, а гвозди –синие. Отпали с крышки. И крыша па-а-е-е-ехала…-
Тени остановились. Борьман обнимал себя, перекрещивая плети рук. Пальцы –змеиные жала –ветвились за борьминой спиной и упадали сверху вниз, как обессилевшие гадюки. Пока руки шарили по бокам и членам, глаза выносили тоску во вчерашний день: вчера хоронили Повыша. Борьман, сиганув в могилу, принимал гроб на себя. Теперь он вострил взгляд в лунную темень, добывая подсознательные видения: шагнул под гроб…нагнулся…спрыгнул… Гроб заслонил ему божий свет, как и бывало во веки веков. А когда выбрался на божий свет, вытряхнул песок из глаз и взашеи, свет воссиял во всё небо. А спустя мгновенье ум зашелся горем: бумажника в кармане не было…
-..Открывается, гадом буду, как дверь в баню у Чадовны, по-черному…А за нею, значит…
-П-п-повыш?!.
-А-то. Говорит: «Живой есть кто?» У меня шланг перехватило, мычу только. А он говорит: «А я за тобой! Наши уже все собрались. Ты- говорит –гармошку не забудь» А сам ко мне … на кровать садиться.
– На край?
-Не-а. Это… спал я. А Гришаня пришел на именины звать.
– К П-п-повышу?!.
-К себе!
-Так Гришаня что – тоже … там? И к-к-когда от-к-кинулся?
-Ну ты, Леха, лох. Следи за сценарием! Я ж тебе толкую: гроб Повыша я завалил, а сам мертвый в постель лег. Как куль с цементом. И тут Гришаня ввалился… на именины.
-С га-га-г-рмошкой?
-Не-а, с Галкой. Она за дверью стояла.
-За к-крышкой, то есть?
Бельма Борьмана выкатились на поляну, как глазунья на два яйца. Тут же блеснули маслом и через секунду погасли. По лицу скользнули гримаски оторопи, негодования и иронии –одновременно.
Борьман деланно оскалился. Коротко хохотнул.
-Да пошел ты, пенек неотесаный!
-Чё я – пп-пенек?.. Ты же говорил…крышка отъехала… А за к-крышкой кто… почудился?
-Галка за дверью стояла!
-Го-го –лая?
– Кто её раздел? Я же с поминок гроб пошел откапывать. А потом спал до полусмерти. А потом Гришаня завалился. Когда бы я ещё Галку раздевал?
Борьман снова недоуменно изобразил шкаф. Леха Бешаный, плетущийся сзади, зачем-то повторил этот незамысловатый финт. И далее они потащились молча.

 

-Евгения Ивановна!..Ну Евгения Ива-а-нна, поставьте «Летку-еньку»!… Ну пожалуйста…
Евгения Ивановна, дрожащей от возбуждения рукой, заносит иголку над пластинкой и опять в который уж раз за вечер…звучит «…как тебе не стыдно спать! Милая, добрая, смешная Йенька нас приглашает танцевать!…». Из всех танцевальных ритмов «Йенька» сегодня очаровала выпускников возможностью снова и снова браться за руки, непринужденно касаться друг друга, и сообща весело заклинать: «Раз, два, туфли надень-ка…».Не отдышавшись с прежнего танца они снова бросаются в круг, увлекая каждого… Евгению Иванну… Анну Михайловну, спотыкающегося Ивана Павловича… Мальчишки- девчонок, девчонки, естественно, мальчишек. Коридорная пыль струиться вниз по лестнице, выжатая прыжками и шарканьем двух десятков ног. Её сбрызгивают обильно водой, заполошно хохоча и покрикивая.
Школьный выпускной восьмиклассников закатился далеко за полночь, и ни брезжущий рассвет, ни зациклившееся танцевальное действо не прерывали веселье. И лишь старенькая радиола умолкала, как девчонки хором заводили своё: «Евгения Ива-а-нна, поставьте «Летку-еньку»!… Пожалуйста!» Уже ушел Иван Палыч, на прощанье смешно оттопырив уши, засобирались учительницы, не решаясь остановить танцевальный марафон и побаиваясь оставить выпускников без надзора.
-Белый танец!- Объявляет Евгения Ивановна, вспомнив ловкий прием усмирения буйства своих подопечных. И ставит пластинку с грустной Тамарой Миансаровой.
-У-у-у!..- Негодуют «буйные», но охотно идут приглашать партнеров. И вот уже тихое танго смиряет пыл, и неловкие руки неумело ложаться на талию, и взгляды упираются от смущения в пол.
-… И последний танец, – опережает события учительница, – а потом идем встречать рассвет.- И никто уже не перечит. Танцевальная эйфория растекается, как пыль по закоулочкам, и все обнаруживают наличие ночи, сумеречного рассвета, доли приятной усталости.
Прощай, школа!

Её колеблющийся стан, гибкий, как ивовый прут, облаченный в облегающее платье цвета морской волны, внезапно зацепил взгляд Валерика и… поволочил неведомой силой за собой. Он шел за Шурочкой, не в силах отстать или поравняться, понимая её волнение и не справляясь с собственным. Шел, как сомнамбула, в неведомом ему восхищении, растерянности и отчаянности одновременно. Девичий стан упруго качался перед ним, увлекал нежным ритмом и напряженностью. Мысленно Валерик отыскивал в себе слова восторга и благодарности к девушке, умолял не прогонять и страшился кажущейся поспешности её. Девушка не торопилась. Она ни разу не оглянулась на него, не обнаружила раздражения, или заинтересованности. Точно шлюпка в морской волне, преодолевала свой путь, не нарушая ритма и дистанции.
За переулком – её дом. Как остановить ритм, замедлить мгновения?!. Что сказать ей? Умолять? Что она думает и почему так равнодушно-бесчувственна? Валерик решился, рывком опередил Любашу, и молча загородил вход в калитку.
-Давай постоим, а? –Только и сумел вымолвить.
– Счас! – неласково отозвалась она – Чего тебе? Что ты за мной… прешься?
Валерик ошеломленно выслушал её вопросы и нерешительно отступил в сторону .Шура прошла в калитку и захлопнула её за собой.
Свидание закончилось.

- Шурочка, айда ещё до той сосны. Я хочу тебя возле сосны поцеловать.
– Да ты меня, Валерка, и так уж замуслил всю. Давай возвращаться…
-Ну, Шурочка, шанежка моя… Токо до той сосны…
– Да та сосна приметная…как на ладони… Что люди подумают?
– А и пусть увидят! Я ж свататься буду.
– Ты?…свататься!..Ой. держите меня, я падаю…
-… а чего?
– Надо говорить «сватать буду»…Кто ? ты….что делать ?..сватать…Вот выучишь, как следует, грамматику, тогда и…
-…что же тогда?
– а ничего! Пошли домой, мне ещё грядки полоть…
– Шурочка…побудем полчасика, а?
– Какой ты прилипчивый, Валерка… да ладно, поцелуй меня вот тут…Да не наступай на туфельку!
Он и она, впервые поцеловавшиеся после выпускного вечера, млеющие от первого чувства, словно случайно встречаясь, бродили по опушкам хвойного бора и за околицей.
Смутная тяга влекла их то в тенистые кустарники, то на кладбищенские пески. Но и там, и тут, и где угодно ещё они не могли остановиться и осознать свое чувство – и робкое, и осторожное, и волнующее.
Она – не желающая расставаться с привычными школьными бантиками, в домашнем сарафанчике и с модной маминой сумочкой для безделушек, задавала темп движению, и порывистый, и меланхолический. Он- светловолосый невысокий крепыш в коричневом трико и желтой маечке, еще сильно напоминающий своим обликом желторотого воробья, никак не мог попасть в её ритм, и оттого неуклюже натыкался , и еще более неуклюже извинялся.
Но за последние ушедшие дни, наполненные встречами, а ещё более ожиданиями новых встреч, они узнали друг о друге гораздо больше, чем за все школьные годы. Но и в этом знании оказалось так много новых тайн и неожиданных открытий, что каждая новая встреча таила в себе и смутную опасность, и неистребимую жажду познания, и естественное сопровождающее волнение.
-Шурочка! А что папка твой скажет, когда я сватов зашлю?
-Ты что, Валера, совсем с ума сбрендил?.. Нам же учиться надо, а не жениться. И не пойду я замуж, и не мечтай.- Она прибавила шаг и лихо замахала сумочкой.
– Я же…полюбил тебя… мочи нет. Я замуж…жениться хочу! – Он притопнул ногой. И оставался на месте.
– Ещё чего выдумал! Мы так не договаривались. Не вздумай дома сказать,- продолжала она свой путь.
-Шу-ур, а ты меня любишь?
-Вот ещё!
-Шура…
Не дождавшись ответа, не пытаясь более удержать её, Валерка опустился на колени и повалился в траву. Перевалившись на спину, он грыз травинку и невидящим взглядом всматривался в облачный кавардак. А и небо не видело его, и облака висели безжизненно, и луговая трава, и одинокая сосна, и пролетевшая птица сосуществовали в пересеченных плоскостях земли и выси, удручая безучастностью. Знакомо ли вам состояние невесомости души?!. Будто и нет вовсе ни воли, ни страсти, ни покоя… Будто подвесили деревянного Буратино на гвоздик… Будто все ушло…
-Шу-уу-рочка!!!
– Ну что ты выкобениваешься, а, жених? – она и не уходила никуда. И сидела тут, совсем рядом, словно испытывая какую-то неизвестную вину, не отпускающую её.
-Шурочка, а я без тебя умру…точно. Ты учись-учись, а я – умру. Мне воздуха не хватит, или воды…Ты и есть воздух…Ты… с тобой…
– Валера, ну прекрати… Что ты сопли распустил…Этого еще не хватало! – она и негодовала, и чем-то терзалась, и обескураженно пыталась разрядить атмосферу. Ну, хочешь, я поцелую тебя…сама поцелую, только ты …возьми себя в руки. Ну вот и хороший, вот я и целую тебя. Вот мой сладкий….вот…вот…вот…Нет! перестань…не надо…Прошу тебя…Я закричу! А-а-а…Ты что…совсем уже?..спятил?!. – она резко вырвалась и бросилась бежать…

-Э, Сова, слышь… буди этого. Харэ ночевать. Пусть в лавку бежит.
-Какой….в лавку. У тебя заначка есть?
-Буди-буди!.. у меня почище заначки кое-что имеется.
«Этот», возлегавший курчавой головой на велосипедном колесе, отягощенный мимолетными думами и грузом выпитого «Агдама», и посему глухой и немой к зябким прелестям раннего летнего утра, сладко сопел в две норки. Ему уже снилась девчонка, в предрассветный час зазывавшая чинить тятины хомуты, складированные в сеновале; снились пацаны, черти противные, пугающие кур под навесом, и обнаженные груди, и вечные грабли, летящие в лоб… Он неуклюже отталкивал руку Ворони, пытался взмыть над досадной суетой и тут же низринуться к цыганской кибитке с её пестрыми юбками, зазывами, телесными фрагментами… А девчонка озорничала!.. Хихикала и тянула шаловливые ручонки… и грубо касалась носа, чуба, ремня и оттопыренной штанины.
Велосипедное колесо, холодное, как вилы, не уносило в глубокий сон. И грядки цыганской опочивальни трясло на колдобинах… И веселый, пестрый мир гудел в охмелевшей голове, как гулянка на Троицу.
– Дуня…а Дуня…будя кемарить! Не сучи ножонками, ты мне весь пинжак запинал бахилами. Слышь, ты?.. Светка снилась?.. На, курни.
«Дуня» просыпается. Дуня, конечно, не вычленяет серьмяжную правду от вымысла, утро из ночи, а горькую явь от сладкого сна… Где это он?.. Что тут развалились эти кобели! И, вообще, смурно все… Курнуть надо.
– Пни…мы чё тут…всю ночь гудели? Мне Ваську менять. Какой день –то?
– Да ночь ещё… вчерашняя. А вчера…это…среда, кажись.
– Какая среда?
– Ха!.. Химическая. Смотри, Сова, у него среда выпала…Меньше питья жрать надо. На смену ему…а мы тут чё без тебя делать будем?
– А я чё?
– Ты ни чё, а я в бегах… Не забывай. А Сова в лавку не вхожь. У него долги там – до заговенья. Так что, выручай, Дуня… До послезавтра.
– А чё послезавтра?
– Там видно будет…
Дуня затянулся последний раз и выбросил чинарик под акацию.
Скосив голову, он обнаружил велосипедное колесо и памятник на горизонте. « В сквере…» – вспомнил вчерашний балдеж. А вчера это было? Что это Вороня про среду толковал? Когда Ваську-то менять? А-а-а… голова, как бубен. Сон, суки, сорвали… А это Светка была? Может, Верка Мужалина… У Верки тоже ничего…
Рассветная мгла ежила и тело, и душу. До чего же пакостное время! Говорят, нет ничего чудеснее раннего утра, наполненного ожиданием будущего дня, будущего счастья жить дальше, наслаждаться звуками, цветами, запахами… А пахнет прошлогодней гнилью. Противно? Не скажешь, что нашатырь. Даже …сносно. Знакомо с детства. Почти приятно. Почему – почти?! Просто …душещипательный запах лесной прели, в заповедном уголке деревни. Неуловимая озоновая свежесть!
Да-да, так пахнет выстиранное бельё на проволоке, а ещё роса на сенокосе…девичьи губы. А…эта…на сеновале…куда зазывала?
Савицкий грубо храпел. И Вороня лежал, уронив голову на мускулистые локти. В просветах акаций кто-то прошагал по улице и забренчал замком на магазине. Первый луч внезапно брызнул свет с глаза и проник глубоко, в самую человеческую суть. И, растворяя негу в крови, взорвал неизъяснимую сердечную радость.
И скрутил тело судорожной дугой, и потянул сладкой истомой…
Сдавленный, не человеческий, но волчий безрассудный вой вырвался сквозь стиснутые зубы.
Что, ломит?- не подымая головы, посочувствовал Вороня.- Сходи до лавки, Маша уже пробежала. Попроси «огнетушитель» , а то и два… Мол, под аванс, а ?
– Какой аванс? Какой огнетушитель ?! У меня крыша не закрыта!
– Слышали. Ты нас вчера нанимал крышу крыть … но тебе Маша даст, ты у нас тот еще кобель.
– Не пойду… с такой смурной мордой.
– Э-э, Ворон, ты же про идею что-то бурчал – внезапно очнулся Савицкий – гони на кон.
– Идея есть, не про твою честь. Я передумал. Пусть мне Дуня сначала честь окажет. Вчера обнимал на радостях, пил на халяву. А сейчас – морду воротит. А-а? Ты чё, корешек, молчишь? Опохмели друзей…
Он отошел за акации. Сова снова уронил голову и тут же засвистел носом. Дуня сел. И пнул ногой велосипед.

-это Афанасия Демина дом… Помнишь?..Э, слабак ты, паря! Героев надо знать в лицо. Его личность…фотография, то есть, сохранилась… где в музее есть, или в архиве.
-Ладно, ты червь архивный…известный. А я-то с какого боку?
Мне этот Федосий Демин зачем надо?
-Коропанов озадаченно смотрит –глаз в глаз. Невдомек ему, закоренелому сельскому ведуну, точно гоголевскому плюшкину накопившему в голове хлам сельских баек – и былей и небылей, местных анекдотов и легенд – и ещё хлам и мусор – да точно мусор! – фактов о том кто, где, с кем, когда, зачем и почему – жили, были, раскулачивались, убивали, женились и разводились, строились и горели… Кто кому должен остался. У кого дети наблядованыые… все он знает. Может фактом удивить. А может и в недоумение человека поставить. Скажет, мол, у вас бабушка из Саранска была… Значит, из мордвов ваша родова? А докажи обратное! И доказать Коропанову невозможно – базы нет. Кто у нас про родову-то помнит, особенно до пятого колена? А-а-а! То-то же…
-он был выдающейся личностью, наравне с Михаилом Осколковым, основателем первой сибирской «потребиловки». Ты хоть знаешь о кооперации-то?.. Дак при его работе председателем совета и счетоводом построены маслозавод ( молоканка, помнишь?) в кирпичном исполнении, магазин, хлебные сараи ( « мангазина» назывались). А позднее он же удумывает мелиоративное сообщество- такие только при енисейских татарах были, или ещё при гуннах! Ты помнишь? Потом в коммуну вступает, в «Минусинский гигант» и в колхоз «Красных партизан»… в качестве полевода. Во, брат, личности были. Таких в школе изучать надо, наравне с Суворовым, или Сталиным.
-Да ну?
-Вот те и да ну… кстати по навету землячка одного, «доброжелателя», относящегося с общественному труду и обработке земли с прохладцей…лишили его, Афоню, избирательных прав и выслали куда-то за Красноярск, где и сгинул. Жалко. Такой мог село в передовые вывести.
-Да ну?
– Дуги гну…Имя доносчика того Костя Косолапый, помнишь?…
– Можарин, что ли?
– А этого я не говорил. А если интересуешься, читай журнал «Тесинская пастораль», или вот…я тебе листовку дам, как будущему краеведу. Подожди-ка… Ага, вот, держи, почитай на досуге.
Коропанов, высокий как его отец Иннокентий, сутуловатый и крепкий в кости, зарабатывающий на жизнь преимущественно руками, а духовно подпитывающийся крепкой связью с родной деревней, уже пересёк уличные «кресты», а Ахнов с листовкой в руке все ещё сидел на бревнах : читал.
« Сын Афанасия – Михаил – 1905 года рождения, учился в тесинской школе вместе с Ильей Евсеевичем Середой. С основания колхоза «Красных партизан» работал счетоводом. Женился на дочери Ершова Петра Максимовича. В 1926 году у них родилась дочь Екатерина, ставшая наследницей половины дома. Колодец во дворе был общий, но располагался на правой половине… в каменном амбаре, сохранившемся и поныне ( по ул. Старкова, № )…”
Продолжение следует

 

Share this post for your friends:

Friend me:

Оставить комментарий

А ЭТО ТЕБЕ!
Новости сайта

Для расcылки введите свой E-mail:

Архивы
Наши ВКонтакте
Рубрики
Тебе, Web-master!

Наконец-то найдено комфортное, надежное и недорогое решение для профессионального ведения Ваших почтовых рассылок в Рунете - это SmartResponder.ru.

Используйте безукоризненный инструментарий, обучение и мощную поддержку клиентов для наиболее прибыльной работы!

Узнать об этом подробнее >>

Алексей Болотников
Алексей Болотников на сервере Стихи.ру
Вечером деньги, утром – стулья!
Pro100shop
Этот магазин работает на Ecwid - E-Commerce Solutions. Если Ваш браузер не поддерживает JavaScript, пожалуйста, перейдите на HTML версию