Товарная биржа



style="display:inline-block;width:120px;height:600px"
data-ad-client="ca-pub-2387709639621067"
data-ad-slot="3862524761">

You have not viewed any product yet. Open store.
Ваш WordPress будет продавать на автомате!
Skype Me™!

Социал-демократы в селе Тесинском

 Очерк

Стала  историей эпоха колоссального явления , объединенного понятием «коммунизм». Как таковое это явление нельзя считать завершенным, имеющим тенденцию к завершению, либо  окончательно утратившим  былую мощь и притягательную силу. Но уступив, ослабив  свои позиции в эпохальном соревновании с более изощренным капитализмом, утратив позиции правящей государственной идеологии, российский  коммунизм  отныне может невольно рассматриваться как объект исторической науки. Именно в таком ракурсе видится нам  очерк о истории ссыльных социал-демократом( и иже с ними) в селе Тесинском на рубеже XIXXX веков.

Идея лучшего  социального обустройства  человечества издавна владела умами. В той или иной степени были эти идеи и проекты утопическими, концептуально-несостоятельными, или национально-обособленными, но –главное – они  неизменно  обнаруживали мечту человечества о счастливой жизни. И, захваченные идеями,  наиболее  упоительно следовали за мечтой наши герои…

 

Лица, о которых пойдет речь в нашем очерке, так или иначе, связанных с историей Теси, бывавших здесь, живщих постоянно или временно, вложили свою немалую лепту и  в историю социал-демократического движения в России. Это были люди разного социального  статуса, образования, политического воззрения и способностей. Одних из них в своем будущем  состоялись как крупные политические фигуры, государственные деятели, или сотрудники российских ведомст, другие потратили свою жизнь на тщание и сомнения и ушли из нашей памяти и обозрения почти безвозвратно, третьи прожили жизни, как иные благонравные земляки. Но было одно общее качество, объединявшее их судьбы, заставляющее нас из сегодняшнего дня обращаться  к их именам с уважением и любопытством. Это качество – служение идее. Родившись неравнодушными и вдумчивыми, постигая сушествующую реальность жизни и быта  тогдашней России, они приобретали это завидное качество и отдавались ему безоглядно и страстно. Это были  незаурядные личности. Служение идее требовало от них самоотверженности  и готовности к лишениям,  порою самоотречения.Все ли  мы так преданно готовы служить благородной  идее лучшего обустройства общества?.. Каждый  ли из нас готов рисковать жизнью и благополучием ради светлого будущего отчизны?

 

Весной 1870 года Карл Маркс писал Фридриху Эн­гельсу, «что нынешнее положение в России не может дольше продолжаться, что отмена  крепостного права в сущности   лишь   ускорила   процесс   разложения   и что предстоит грозная социальная революция». Маркс и Эн­гельс верили в русскую революцию и с нетерпением ожи­дали ее:  «…при   благосклонности   матери-природы   мы доживем до этого торжества!» — писал Маркс, когда ему было пятьдесят девять лет. Писал ровно за сорок лет до Великой Октябрьской социалистической революции. Нет, история  распорядилась  иначе,  и  революция  в   России произошла позже, чем предполагали Маркс и Энгельс. «Но такие ошибки гигантов революционной мысли,— на­пишет спустя годы Ленин,— поднимавших и поднявших пролетариат всего мира над уровнем мелких, будничных, копеечных задач,— в тысячу раз благороднее, величест­веннее и исторически   ценнее,   правдивее,   чем   пошлая мудрость казенного либерализма, поющего, вопиющего, взывающего и глаголющего о суете революционных сует, о тщетности революционной борьбы…»

Огромное влияние на исторические события конца XIX –начала  XX веков оказали политические ссыльные, известные позднее под понятием «социал-демократы». Царизм России стремился сломить  волю людей, посвятивших свои жизни борьбе за освобождение угнетенных классов. Отрывая их от центров политической борьбы  того периода, он  казнил их, сажал в тюрьмы, ссылал  в глухие сибирские захолустья.

Но особое влияние оказали   единомышленники ленинской плеяды революционеров –  будущие творцы первого социалистического государства Советов:  инженеры-технологи Глеб Максимилианович Кржижановский и Василий Васильевич Стар­ков, Фридрих Вильгельмович Ленгник,  Зинаида Павловна Невзорова, ставшая же­ной Г. М. Кржижановского, Антонина Максимилиановна  Розенберг, вышедшая  здесь замуж за В.В,Старкова,  петербургские рабочие Александр Сидорович Шаповалов, Николай Николаевич Панин, екатеринославский рабочий-металлист Михаил Дмитриевич Ефимов, во­ронежский учитель Егор Васильевич Барамзин, ,  сибиряк Росляков, бывший  родом из го­рода Обдорска, и другие лица,  имевшие статус политссыльных и бывавших кратковременно, или живавших в Теси.( В.И.Ульянов ( Ленин), Н.К.Крупская, В.К.Курнатовский, А.П.Чекальский, Т.Н. Ветвинова…)

Одни из них были знакомы до ссылки и даже  совместно  участвовали в революционной работе  подпольной  организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», другие были наслышаны друг о друге по подпольным же каналам, третьи познакомились здесь, В Теси, либо в других местах.

 

8 мая 1897 – август 1898  Кржижановский и Старков. Э.Э. Розенберг, А.М.Розенберг

Май 1898 –                                    август 1898    З.П. Невзорова

30 июля1897 -Ульянов – на свадьбе у Розенберг и Старкова

29 сентября 1897 –                       4 октября   Ульянов, Давыдов

Январь 1898 –                                        лето 1899    Панин

Май 1898 –                                              март 1901       Шаповалов

Октябрь 1898 –                                      А.П.Чекальский

Лето 1899-                                             январь 1900  Ф.В.Ленгник

Лето 1899 –                                            Ульянов, Крупская

Май 1899  –                                         ноябрь1900     Е.В.Барамзин

Конец 1900-                                         Росляков

 

Приехали

кто

уехали

кто

8 мая 1897

Кржижановский и Старков,Эльвира Эрнэстовна Розенберг и А М Розенберг

30 июля1897

Ульянов – на свадьбе у Розенберг -Старковых???

???

Ульянов  ?

29 сентября 1897

Ульянов,Давыдов

4  октября1897

Ульянов, Давыдов

Январь 1898

Н.Н.Панин

 15 Мая 1898

З.П.       Невзорова

Май 1898

Шаповалов

Октябрь 1898

А.П.Чекальский

Октябрь 1898

А.П.Чекальский

Май 1899

Барамзин

Лето 1899

Ленгник

Лето 1899

Панин

Лето 1899

Ульянов, Крупская

Лето 1899

Ульянов, Крупская

август 1898

Кржижановский и Старков   и Невзорова

январь 1900

Ленгник

ноябрь1900

Барамзин

Конец 1900

Росляков

1901?

Росляков

март 1901

Шаповалов

8 мая 1897 года  в Тесинском Г. М. Кржижановский со своим другом В. В. Старковым, мамой  Эльвирой  Эрнестовной и сестрой Антониной и поселился в доме  тесинского лавочника Алексеева ( ныне дом по ул. Штабной, №  9) Они были первыми ссыльными марксистами в большом воло­стном селе. Мать  решилась сопровождать сына  в дале­кую Сибирь.

Ее дочь Антонина Максимильяновна, чрезвычайно добрая, симпатичная и отзывчивая  женщина, жена В. В. Старкова, учась на высших курсах в Питере, под влиянием брата и жениха разделяла взгляды револю­ционных марксистов и оказывала им содействие. Когда т. Старков был арестован, она приходила к нему в тюрьму на свидания и затем не побоялась поехать вместе с ма­терью к любимому человеку в пустынную, далекую, холодную Сибирь.

        Г. М. Кржижановский (1872-19)

Глеб Максимилианович родился 12 (24) января 1872 года в Самаре. Его дед был декабристом и умер в тобольской ссылке. Глеб  в четыре года лишился отца, преподававшего  на физ-мате в Казанском университете, и  с три­надцати лет  сам начал подрабатывать уроками. Юношей за­читывался произведениями Чернышевского, Добролюбо­ва, Писарева.  В 1889 году Глеб поступил в Петербургский техноло­гический институт и вскоре стал членом марксистского кружка студентов-технологов.  В 1894 году Глеб Максимилианович окончил с отли­чием технологический институт, некоторое время работал в Нижнем Новгороде, а с 1895 года — в лабораториях технологического института и Александровского завода в Петербурге.

Уже тогда инженер Кржижановский стал ближай­шим помощником В.Ульянова в создании «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Он входил в руководя­щий центр «Союза борьбы», вел занятия в кружках ра­бочих, распространял нелегальную литературу, писал ли­стовки, помогал Владимиру Ильичу в подготовке изда­ния газеты «Рабочее дело». Впоследствии он писал: «Знакомство с учением Маркса и встречи с   питерскими рабочими — вот что было главнейшим для   меня за  это время».

Арестованный в декабре 1895 года одновременно с Ульяновым  и другими деятелями «Союза борьбы» Кржи­жановский старался «использовать свое узничество в ка­честве своего рода сверхуниверситета». Глеб Максимилианович стойко перенес тюремное за­ключение и мужественно встретил царский приговор о ссылке в Восточную Сибирь. Г. М. Кржижановский от поляков — товарищей по камере услышал популяр­ную песню польских рабочих «Варшавянка», написанную в 1883 году вернувшимся из сибирской ссылки революци­онером Вацлавом Свенцицким. На мотив «Варшавянки» Г. М. Кржижановский написал русский текст знаменитой песни «Вихри враждебные». «Подстрочный перевод с польского языка сделали для меня польские товари­щи,— рассказывал он. — Мне пришлось в своих стихах довольно существенно переработать текст В. Свенцицкого. Все образы, чуждые сознанию пролетариата, я отбро­сил, стараясь наполнить песню пролетарским революци­онным содержанием. Вскоре я закончил текст «Варша­вянки», и мы все выучили его наизусть».

Эта была творческая переделка. Кржижановский уб­рал из песни узко национальные места, образы Христа и Иуды и придал ей четкий пролетарский характер. Слова припева звучали как страстный призыв к рабочим всех стран:

На бой кровавый,

 Святой и  правый,

 Марш, марш вперед,

                                                                                                                              Рабочий  народ!

Мужественная, смелая песня «Вихри враждебные» стала одной из любимых песен рабочих России. Полит­заключенные разнесли ее по тюрьмам и ссылкам. С именем Г. М. Кржижановского связано создание и революционной песни «Беснуйтесь, тираны». По призна­нию Глеба Максимилиановича, эта песня была написана им в сибирской ссылке в 1898 году, т.е., очевидно, в Теси.

15 мая 1898 года к Глебу Максимилиановичу приеха­ла невеста Зинаида Павловна Невзорова. Член петер­бургского «Союза борьбы» в pеволюционное движение вступила в Петербурге в 1893 году. 3. П. Невзорова за революци­онную   деятельность была арестована и приговорена   к трехлетней ссылке в Астраханской губернии, но ей уда­лось перепроситься в Минусинский округ, по месту жи­тельства Г. М. Кржижановского, сказавшись его невестой.

В 1920 году по поручению В. И. Ленина он возг­лавил Комиссию по электрификации России (ГОЭЛРО) С 1921 по 1930 год Г. М. Кржижановский возглавлял Госплан СССР — главный штаб руководства народным хозяйством страны. В 1929 году он как крупный ученый-энергетик был избран действительным членом Академии наук СССР и вице-президентом Академии. Он неодно­кратно избирался членом ЦК ВКП(б)  и ЦИК СССР.

 

Старков и Кржижановский познакомились на сту­денческой скамье Петербургского технологического ин­ститута и стали друзьями. Оба они родом с Волги — один из Вольска, другой — из Самары, у обоих было трудное детство — приходилось подрабатывать урока­ми. Оба любили технику, проявляли глубокий интерес к вопросам общественной жизни. Оба быстро вошли в среду передовой революционной молодежи, стали чле­нами марксистского кружка студентов-технологов, за­нимались пропагандой   среди рабочих. «Союз борьбы» назначил В. В. Старкова руководи­телем рабочих кружков за Нарвской заставой. С по­мощью таких передовых рабочих, как Б. И. Зиновьев, он вовлекал членов, создавал рабочие кружки, проводил  совещания, распространял нелегальную литературу. Вел он работу и в других районах города—за Невской зас­тавой, на Выборгской стороне и Васильевском   острове.

 

         В. В. Старков (18691925)

 

В ночь на 9 декабря 1895 года В. В. Старков был арестован. Четырнадцать месяцев он провел в одиночной  камере дома предварительного заключения. Большую часть времени заключения его соседом по камере был В. И. Ульянов . 30 июля 1897 года Владимир Ильич был на свадьбе В. В. Старкова и А. М. Розенберг в селе Тесинском. 6 сентября А. М. Розенберг обратилась во врачебную управу с прошением о назначении ее фельдшерицей в  Сагайскую волость. 15 сентября врачебное отделение  губернского  управления постановило: «Лекарскую помощницу Антонину Розенберг назначить 3-й фельдшерицей в переселенческие поселки Минусинского округа, а именно в Сагайскую волость, согласно представления сельского врача, вместо уволенной фельдшерицы Тарасовой».

Фельдшерицей в селе Сагайском  А.М. Старкова работала с 15 сентября по 1 декабря 1897 года. Ввиду расстроенного здоровья ей пришлось оставить службу.

С 29 сентября по 4 октября того же года Владимир Ульянов  встречался со Старковым в Минусинске и пять дней жил у него и Кржижанов­ского в Тесинском.

«…Судя по письму к матери от 12 октября 1897 года, Владимир Ильич выехал из Шуши в Тесь в пятницу, 26 сентября, через  Минусинск… Путь из Минусинска в Тесь пролегал по Курагинскому поч­товому тракту через выселок Самодуровку, деревню Большая Иня. За Самодуровкой большой подъем на гору Тараску….

В.И.Ульянов  писал матери  «…Тесинцы устроились отлично. Занимают прекрасную квар­тиру в богатом двухэтажном доме [i](в Шуше и дома-то такого нет), лучшем в селе. Занимают весь верх, 4 больших комнаты с кухней и прихожей в придачу. Комнаты большие, светлые, высокие, чистые, мебель хорошая, одним словом, прекрасная квартира за 6 руб. в месяц. Теперь у Глеба есть кое-какая ра­ботенка, благодаря которой они смогли перебиться и кризис финансовый миновал,— а то одно время пришлось было туго­вато.,.

Ходили уже сегодня сообща на охоту. Погода стоит пре­восходная и время проводим прекрасно. Разрешение у меня на пять дней, и я еду отсюда в пятницу или субботу, прямо в Шушу — Шушь отсюда верст 70» .

«…Владимир Ильич в сопровождении Г. М.   Кржижановского и   В. В. Старкова совершил восхождение на плоскую вершину Егорьевской горы. В. И. Ульянов  и его друзья называли ее Liebes-berg — гора любви. Она господствует над Тесью и рекой Тубой. Южный склон ее пологий и голый, а северный крутой, поросший березами, черемухой, таволожником, желтой акацией, малиной, красной смородиной, а на плоской степной вершине растет типчак. С горы открываются величественные виды на до­лину реки Тубы, озеро Кызыкуль, на селения Тесь, Шалоболино, Курагино, Большую и Малую Ини, на плоскую возвышен­ность горы Убрус, которая тянется вдоль левого берега реки Тубы на несколько километров.

На вершине Егорьевской горы находилась восьмиугольная каменная часовня, куда ежегодно в день вешнего Егория, 23 апреля, из тесинской церкви совершался крестный ход.

После победы Великого Октября В. В. Старков все свои знания и опыт отдает хозяйственному возрождению страны, установлению ее внешнеторговых связей с За­падной Европой. Он умер в апреле 1925 года в своем ра­бочем кабинете на посту заместителя торгового предста­вителя СССР в Германии.

А. М. Горький сказал о нем: «Дли меня люди, подоб­ные Старкову, являются истинными строителями новой, сильной Советской России. Старкова жаль. Рано ушел простой, благородный, чистый человек, стойкий револю­ционер и строитель»

 

Дом Алексеева, в котором жили с мая 1897 по 28 августа 1898 года Кржижановские и Старковы, где Владимир Ильич провел целую неделю, с 29 сентября по 4 октября 1897 года, назывался в шутку «губернаторским», потому что в нем  проездом оста­навливался енисейский губернатор. Владелец его – сельский  богатей –  строился с размахом. Амбары его ломились от зерна и мяса. «Бог на небеси – Алексеев в Теси!» -приговаривал он.

 

Дом этот в 1925 году был разделен на четыре части. Из второго этажа был сделан пятистенный дом и поставлен на противоположном углу Подгорной улицы[ii]. Третья часть дома увезена на животноводческую ферму, а вторая в деревню Самодуровку ( М-Минуса –А.Б.). Часть нижнего этажа находится на той усадьбе[iii], где дом стоял до разбора его по частям.

Н. Н Панин(18771955)

«…В январе 1898 года минусинский исправник рапорто­вал, что «13 января водворен в с. Тесинском с учрежде­нием гласного надзора полиции прибывший в партии  адм.-ссыльный романово-борисоглебскнй мешанин Нико­лай Николаев Панин» ‘.

На другой день по прибытии в Тесинское П. П. Па­нин написал прошение на имя окружного исправника:

«В январе месяце сего 1898 года я водворен на жи­тельство в с. Тесинское Минусинского округа. Будучи но профессии токарем по металлу на механических станках, я совершенно не могу найти себе заработка в означен­ном селе, так как никаким земледельческим трудом за­ниматься не могу. Никаких средств к существованию я не имею и поэтому имею честь покорнейше ходатайство­вать о назначении мне казенного пособия. Село Тесинское.11  января 1898 года.

Николай Николаев Панин».

Вряд ли губернатор подозревал, насколько удачно он выбрал для рабочих Панина и Энгборга места водво­рения, поселив их «вдали, от железной дороги и скопле­ния рабочих мест», но зато по соседству с деятелями пе­тербургского «Союза борьбы» во главе с В. И. Лениным».  Мы же находим стечением каких-то невероятных совпадений  обстоятельства поселения  политссыльных, проходящих по одному делу,  на сравнительно – небольшой территории Минусинского уезда. Велика Сибирь, но питерские революционеры  из «Союза борьбы» в течении ссыльного срока имели  малоограниченные возможности встречаться друг с другом и группами  ( В Теси, Минусинске, Шушенском, Ермаковском, Шошино и Курагино), и, следовательно, развивать  свои идейно-теоретические замыслы .

фото –  дом в  Тесинском, где поселился Панин, в то время жили Г. М. Кржижановский, В. В. и А. М. Старковы.

            «..Он родился в городе Романово-Борисоглебске Ярос­лавской губернии, в бедной семье. Двенадцати лет от­правили его в Петербург на заработки. Служил мальчи­ком на побегушках в мелочной лавке, затем работал в слесарной мастерской Екатерингофской бумагопрядиль­ной мануфактуры.

В среде питерских рабочих Николай получил первые уроки политического воспитания.

Летом 1896 года под руководством петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» про­изошла всеобщая забастовка текстильщиков. Н. Н. Панин принял активное участие   в  забастовке. Под руководством Г. М. Кржижановского и В. В. Старкова Н. Н. Панин занимался самообразованием, чи­тал политическую литературу. От ссыльных товарищей он услышал новые революционные песни «Вихри враж­дебные», «Беснуйтесь, тираны» и другие.

Н. Н. Панин поддерживал связь с товарищами в Пе­тербурге, переписывался с путиловским рабочим В. Белоусовым, О. И. Зиновьевой — сестрой рабочего-револю­ционера, члена «Союза борьбы» Б. И. Зиновьева.

«… Панин переживал свою двадцать первую весну. Он любил общество крестьян, ездил с ними на пашню и на рыбную ловлю, обладал цветущим здо­ровьем, был вынослив, ездил верхом на полудиких конях, приударял за деревенскими красавицами и пользовался у них несомненным успехом. У Панина спорилась всякая физическая работа, но он не мог похвалиться усидчиво­стью за книгами.

«..За время ссылки Н. Н. Папин не раз встречался с В. И. Ульяновым  и его соратниками.

«Первые встречи с Владимиром Ильичем вселяли в нас бодрость, сознание правоты нашего дела, — вспоми­нал впоследствии Николаи Николаевич. — И первые на­ставления т. Ленина были — налечь на изучение марк­систской литературы. В общении с нами, рабочими, т. Ленин не давал чувствовать своего неизменного пре­восходства, а своими беседами возбуждал у нас интерес к книге» .

Н. Н. Папин был на новогоднем собрании ссыльных социал-демократов, состоявшемся в декабре 1898 года в Минусинске на квартире Кржижановских и Старковых. Как свидетельствует А. С. Шаповалов, «Владимир Ильич подолгу разговаривал с каждым из рабочих и вообще с каждым новым товарищем». Беседовал и с Паниным.

Вскоре после этого собрания Панин возбудил хода­тайство о переводе его на жительство в Минусинск. В этом ему было отказано, а летом 1899 года его водво­рили в село Ермаковское, где в то время жили М. А. Сильвии, В. К. Курнатовскнй, П. Н. и О. Б. Лепешинские, А. А. и Д. В. Ванеевы. Здесь, в Ермаковском, для обсуждения вопроса о «Кредо» экономистов решили поискать квартиру вдали от центра, от посторонних глаз. Луч­шей    квартирой   для   собрания   оказалась    квартира  Н. Н. Панина, помещавшаяся на самом краю села, вдали от зоркого ока сельского начальства. Панин жил в доме крестьянина Леликова (по Большой улице).

 

 А. С. Шаповалов  [18711942)

 

            «…Когда в красноярской тюрьме Шаповалову объ­явили, что местом ссылки ему назначено село Тесинское Минусинского округа, товарищи поздравили его: он попал в среду соратников Ленина по «Союзу борьбы».

5 мая 1898 года А. С. Шаповалов на пароходе отбыл из Красноярска в Минусинск, куда прибыл 10 мая . От­метившись в полицейском управлении, он отправился разыскивать политических ссыльных. Встреча и беседы с новым ссыльным разочаровали минусинских народни­ков. Прибывший заявил, что он уже три года как идейно разошелся с народовольцами, что он — социал-демократ.

11 мая А. С Шаповалов был водворен в с. Тесинское .

 

 

«… Александр Сидорович Шаповалов (Шапувал) родил­ся в крестьянской семье на Полтавщине, но с детских лет жил в Петербурге. В 13 лет он стал учеником слеса­ря депо Петербургско-Варшавской железной дороги, за­тем рабочим-металлистом завода Лесснера на Выборг­ской стороне.

Трудным и сложным был его путь в революцию: от религиозного дурмана к народовольчеству и от народ­ничества к марксизму, большевизму, на позициях кото­рого оставался до конца своей жизни.

В 1894 году А. С. Шаповалов вступил в «рабочую группу» народовольцев, принял участие в организации подпольной Лахтинской типографии. В этой типографии народовольцев были напечатаны и некоторые издания «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», в том числе трехтысячным тиражом ленинская брошюра «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах».

Под влиянием революционных марксистов А. С. Ша­повалов идейно порывает с народовольцами и в 1895 го­ду вступает в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»..

«…24 июня 1896 года А. С. Шаповалов был арестован. Восемь месяцев его держали в одиночной камере № 48 Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, не да­вая книг и свиданий с матерью. Затем перевели в дом предварительного заключения. Стойко перенес рабочий-революционер почти двухлетнее тюремное заключение. Царским властям не удалось заставить его отказаться от своих убеждений.

 

II марта 1898 года царь подписал приговор об адми­нистративной ссылке Шаповалова в Восточную Си­бирь пол гласный надзор полиции сроком на три года.

В петербургской пересыльной тюрьме Александр Сидорович встретился с М. А. Сильвиным, познакомился  с Ф В. Ленгником и другими членами «Союза борьбы». В Бутырской тюрьме он встретил своих товарищей по Лахтинской типографии: рабочих А. Косодобова. В. Купцова, Н. Белова. В одном арестантском вагоне с ними, а также с Сильвиным и Ленгником он прибыл 20 апреля 1898 года в Красноярск. В мае – поселился в Теси.

«… Я направился к дому лавочника Луки Терентьевича, к жене которого я шел с письмом от Антонины Максимильяновны и чей дом выделялся по всей Теси, как един­ственный, выложенный из камня. Лука Терентьевич, или «Лучка», как его окрестили коренные сибиряки, был кре­стьянин-поселенец. Он пришел в Сибирь по суду за изна­силование женщины.

Надо отдать справедливость коренным сибирякам. Они держат себя очень тактично и не упрекают пришель­цев из бывших уголовных за их более или менее темное прошлое, о нем не напоминают. Оно считалось канувшим в Лету забвения. «Лучка» работал усердно сначала про­стым работником у крестьянина. Затем на кирпичном промысле разбогател настолько, что выстроил вышеупо­мянутую большую каменную избу с помещением для торговли, завел пасеку, пробовал сооружать водяную мель­ницу и т. д. Торговал он керосином, солью, постным маслом, сахаром, чаем, ситцем.

Жена его Авдотья Арсеньевна, неглупая рябоватая сибирячка,  работавшая,   как   лошадь,  и  помогавшая  «Лучке» упорным трудом добиться известного благосо­стояния, была несчастлива с ним. Ее невольно потянуло к новым людям, приехавшим в Тесь, таким душевным, симпатичным, хорошим, так не похожим на суровых и жестких чалдонов. Она очень подружилась с Антониной Максимильяновной Старковой и помогала политическим ссыльным всем, чем могла.

При ее содействии я поселился у «Милешихи».

Дом последней представлял собой типичный дом бога­того сибирского крестьянина. Изба состояла из двух свет­лых «горниц» и кухни с большой русской печью. Стены и потолки были начисто выбелены известью. Вымытый с дресвой  пол устлан домотканными половиками. В об­ширный двор вели крепкие, всегда запертые ворота. Окна на ночь запирались деревянными ставнями с железными болтами. На дворе стояли амбары, набитые зерном, му­кой, всякой лопотью и добром, хлев и конюшня, за которой лежал второй двор для ночевки скота и овец, был вырыт глубокий колодезь с журавлем. Перед колод­цем лежало длинное корыто, куда Милешиха, старуха лет 60, и ее внучка Анка выливали свиньям простоквашу после снятия с горшков сметаны.

Последнее обстоятельство показывало наглядным об­разом, что крестьяне в Теси еще не умели использовать как следует молочные продукты, которые при большом количестве скота были в изобилии.

Сам Милешин, старик лет 75, относившийся к нам хорошо, удивительно сохранился для своих лет. Жил он с сыном, хитрым и несимпатичным, лет 40, невесткой и старшей внучкой на заимке, на плоской вершине Убруса, где последний обрывался в Тубу. Здесь, эксплуа­тируя труд двух-трех работников, он засевал преиму­щественно «ярицей», а также для приисков рожью, овсом, просом, гречихой и т. д. не менее 40 десятин.

На острове перед Тесью, на берегу реки Тубы, он, как  и все кулаки, ежегодно весною строил из пригнанного из  тайги плотами леса крепкую плоскодонную баржу с широкой кормой и тупо заостренным носом. Материалом  служили длинные лесины, распиленные каждая на две

половины. Из этих половин и сколачивался крепкий остов баржи. Дно ее сооружалось из цельных пихтовых бре­вен. На носу, на корме и с обоих боков судна прилажи­вались устои — уключины — для колоссальных весел-гребей, длиной каждое по восьми саженей, вытесанных из цельного бревна. Греби служили и веслами и рулем. На случай посадки на мель, что случалось очень часто в верховьях Енисея, судно снабжалось одной или двумя «оплеухами». Каждая «оплеуха» представляла собой род узкого плота из двух-трех бревен, крепко прикреплен­ных друг к другу. «Оплеуха» ставилась одним концом к судну под известным углом и помогала, используя силу быстрого течения реки, сниматься с мели. На такой барже и сплавлял он хлеб во вторую большую воду вниз по Енисею в приисковые города.

Богаты были Милешины, хотя сын их и прокучивал каждый раз в Енисейске и Красноярске не менее поло­вины выручки. Крепко берегла старуха Милешиха кубышку, хранившуюся в доме в Теси. Пытливым взором прощупывала она всех, приходивших ко мне, и не лю­била пускать их в дом.

— Нетути дома,— обманывала она товарищей,— ушел в прогулку Ликсандр Сидорыч.

В большие праздники вся семья наряжалась: жен­щины в толстые теплые шерстяные шали, мужчины в не менее толстые и теплые армяки, в которых они, несмотря на жаркую, сухую погоду, отправлялись в церковь, одев предварительно резиновые калоши.

— Калоши-то для чего одеваете? — Спросил как-то я.— Ведь нет дождя и сухо и жарко на дворе.

— А как же? — Ответил  мне молодой Милешин.—-Для ча они куплены, не на пашню же в них ездить? Все у нас справные крестьяны их в церкву одевают.

Молодежь водила хороводы и танцевала проникшую и в Сибирь «кадрель». Раздавалась веселая песня про­ходивших с гармониками парней:

По Сибири я шатаюсь,

                                                                                                                          Поселенец молодой,

         Полюби меня, чалдонка,

  Я живу здесь сиротой.

Она иногда сменялась песней, в которой сквозила грусть. Ее распевали чаще осенью.

                                                                                                           He от радости, а с горя да с печали,

Не от радости, а с горя да с тоски

За рекою паренечки разгулялись,

Разгулялись за рекою пареньки…

   Эй, гуляй, пока широкое раздолье!

     Эй, поди-ка,  пропляши-ка трепака!

            В буйном говоре да в песенке веселой.

  Даже в песенке доносится тоска…

             Скоро смолкнет у нас песенок веселье,

               Будут песни петь, да только уж не нам:

            Мы расстанемся на долгое прощанье,

   По чужим, по дальним сторонам.

                                                                                                             За рекою у околицы прощанье,

   За рекою разгулялись пареньки.,.

         Только звонкая гармоника в тумане

        Про последние печалится деньки…

После обеда все село в праздники выходило на улицу. Старик Милешин каждый раз задавал мне один и тот же вопрос:

— Скажи, Ликсандр Сидорыч, с кем таперича наш государь воюет?

С самого обеда он стоял в лавочке, выпивая шкалик за шкаликом, и ночью пьяный возвращался домой к ста­рухе, на которой он в таких случаях вымещал свои обиды.

Вскоре старуха с криком: «Ой, спасите, люди доб­рые!», выбегала в одной рубашке на улицу, спасаясь от пудовых кулаков старика. Погоня кончалась обыкно­венно тем, что он, свалившись, засыпал тут же на улице.

Живя в доме у Милешихи, я старался по возможно­сти избегать услуг со стороны хозяев. Так, услышав голос Анки, хозяйской внучки, кричавшей обыкновенно в приотворенную дверь: «Ликсандр Сидорович, бабонька тебя зовет, самовар скипел»,— я сам приносил его к себе в комнату и заваривал кирпичный чай. К чаю Милешиха обыкновенно пекла шанежки , к которым по­давала целую тарелку сметаны, блинчики с творогом или пирожки с печенкой, плававшие в растопленном масле. Обед состоял из довольно невкусных щей с солониной и двух-трех каш, сваренных на молоке. На ужин хлеб с творогом и молоко. Хлеб, хотя темного цвета, испечен­ный из свежесмолотой пшеницы, был очень вкусен и душист. За все это и за комнату я платил Милешихе 5 рублей в месяц. Три рубля, остававшиеся от казенного пособия, шли на керосин, чай, сахар, стирку белья и т. д.

В горнице — четыре окна; кроме лавок вдоль стен и стола посредине, стояло несколько городских стульев. На стене висели старинные часы с кукушкой и большое, необыкновенно кривившее зеркало. В углу комнаты вид­нелись неизбежные иконы. Милешиха наотрез отказа­лась вынести их из горницы. На стенах висели лубочные картинки, изображавшие Афонскую гору и т. п.

Сибиряки, как вообще великорусские крестьяне, любят париться и мыться в бане. Почти в каждом доме, в том числе и у Милешихи, была маленькая пристройка — баня с полком. На раскаленную поверхность печи лили воду и под потолком, на полку, секли себя распаренными вени­ками. По старому русскому обычаю некоторые из кре­стьян, разгоряченные, совершенно голые, прямо с полка, при 30° мороза выскакивали на двор, в снег. Поваляв­шись в нем, снова бежали париться. Воду разогревали примитивным способом: в деревянной кадке, набрасывая в нее раскаленные докрасна булыжники. Меня особенно удивляло, что крестьяне еженедельно меняли белье, что не часто наблюдалось в России среди рабочих.

Как ни тяжела была жизнь питерского заводского рабочего, она все-таки давала мне возможность жить в своей комнате и располагать после окончания рабочего дня свободным временем для чтения книг и для рево­люционной работы. Не то я встретил здесь, в сибирской деревне. Батрак у богатого крестьянина-мужика в лет­нее время работает без ограничения времени — «от зари до зари», проводя целые месяцы на дальних пашнях, ночуя или прямо на земле, под телегой, или в наскоро сложенных из жердей и сучьев «балаганах». Хо­зяина он должен называть «дядей», а хозяйку — «тетей». «Дядя» и в особенности «тетя» заставляли его работать без отдыха и срока. При этом не только не могло быть и речи об отдельной комнате для работника, но даже своего отдельного угла ему не полагалось. Он уклады­вался спать, где заставала его ночь: на полу в избе, с лошадьми в конюшне или на сеновале.

Еще дорогой в Красноярскую тюрьму я слышал от то­варищей, что царское правительство, ссылая политиче­ских преступников в отдаленные, глухие места Сибири  и запрещая им всякого рода                                                                                                                                                                                                                                                       деятельность, выдает им, чтобы они не умерли с голоду, небольшое казенное посо­бие. Но уже ко времени моего приезда в ссылку в выдаче пособий начались ограничения. Лишая в первую голову пособия рабочих, правительство пыталось достигнуть двух целей: с одной стороны, ухудшить общее положение политических ссыльных, а с другой — разъединить их сплоченную среду. Оно делило ссыльных на «привилеги­рованных интеллигентов», получавших казенное пособие, и непривилегированных рабочих, лишенных его. Этот про­вокаторский, хитро задуманный план разъединения ссыл­ки на два враждующих лагеря надо считать все-таки неудавшимся. Подавляющее большинство сознательных передовых рабочих в ссылке не пошло на жандармскую провокацию, а товарищи интеллигенты, поскольку они были поставлены в лучшие материальные условия, дели­лись по-товарищески с рабочими всем, чем могли, и уст­раивали, кроме того, кассы взаимопомощи. Но в не­которых местах эта провокация, этот жандармский прием все же вызвал частичное расхождение между рабочими и интеллигентами. Часть рабочих, правда небольшая, за­разилась там так называемым интеллигентоедством, раз­дался призыв: «Долой интеллигентов и да здравствует чисто рабочая, без интеллигентов, партия». Не отдавая себе ясного отчета, как трудно было в то время, когда рабочие еще не выработали из своей среды кадров созна­тельных борцов, без помощи извне, со стороны интелли­гентов— сторонников марксизма, создать грозную для са­модержавия и буржуазии действительно революционную рабочую партию, эти рабочие невольно толкали партию, в ту сторону, куда желали ее направить мадам Кускова, жандармский полковник Зубатов, поп Гапон и наши меньшевики. Зародыши «чисто рабочей» оппозиции в ссылке были среди небольшой части рабочих, не замечав­ших, что они служат лишь игрушками в руках жандар­мов-провокаторов, агентов самодержавия и буржуазии.

У нас, в Минусинском уезде, к счастью, до этого дело не дошло. Все недоразумения между рабочими и интел­лигентами разрешались полюбовно, хотя Минусинский ис­правник Стоянов, разозленный на рабочих социал-демо­кратов за побег Райчина, пробовал применять эту меру и в Минусинском уезде, отказывая рабочим в посо­бии.

Приехав в Тесь и столкнувшись с невозможностью найти там работу, я последовал примеру всех товарищей, уже получавших пособие, и написал губернатору соответ­ствующее заявление.

Поселившись у Милешихи, я тотчас же решил засесть за книги, за первый том «Капитала» Карла Маркса, и на­чать заниматься. Я обратился с просьбой взять на себя руководство моими занятиями по теории революционного марксизма к т. Кржижановскому, который производил впечатление выдающегося и очень симпатичного человека».

«… Повер­нув налево из дома Милешихи, затем направо мимо «гу­бернаторского»  дома кулака Алексеева, где проездом останавливался губернатор, мы выходили к рукаву Тубы (Протоки), на берегу которой стояла Тесь. Выйдя за село, мы поворачивали налево вдоль Протоки по ее течению. Могучий, производивший весной после ледохода и во вторую большую воду величественное впечатление,  поток в середине лета пересыхал настолько, что, идя на острова Тубы, мы переходили ее по камням, между которыми струилась вода, не замочив подошвы сапог.

Когда мы добирались до огромных глыб глинистого сланца, свалившихся с Егорьевской горы и лежавших у ее подножья, являлось всегда острое желание забраться по крутому склону на самую вершину горы…»

«…Раза два в месяц во дворе дома Кржижановского и Старкова происходили деятельные приготовления к  охоте. Засидевшись за книгами, оба друга ощущали острую по­требность очутиться на просторе полей, потребность в бы­стрых движениях, в усиленной ходьбе на свежем воздухе. Сидя на скамье, они внимательно осматривали свои дву­стволки, чистили их, набивали и укладывали в сумки пат­роны. Затем, одев охотничьи сапоги и желто-коричневые куртки, обсуждали вопрос, к каким  озерцам, ручьям и бо­лотам лучше отправиться на охоту.

Охотничья страсть всецело овладевала друзьями. Не посвященных в таинство охоты простых смертных, каким был я, брать с собой они не любили. Оба они обыкновенно бежали вслед за собакой Фингалом так быстро, что я едва поспевал за ними. Иногда к тт. Кржижановскому и Стар­кову присоединялся приезжавший в Тесь В. К. Курнатовский, В один из его приездов я с ним и познакомился. В. К. Курнатовский жил в селе Курагинском, на пра­вом берегу Тубы. Если ехать вверх по этой реке, по левому ее берегу, на котором было расположено село Тесь, то, миновав деревню Шошино, село Кочергинское и переехав реку на пароме и затем миновав заросли тальника и чере­мухи, вы въедете в длинное растянувшееся по берегу село Курагинское. Голые бревенчатые стены здесь смотрели на широкие улицы еще угрюмее, чем в Теси. Отсутствие на улицах зелени делало это село более суровым, чем Тесь. Кроме него, здесь с женой и сыном Стасей жил т. Кова­левский, рабочий социал-демократ из Жирардова, из Польши, и до переезда в село Ермаковское П. Н. Лепешинский с женой Ольгой Борисовной, следовавшей за ним добровольно в Сибирь. Курнатовский был от­правлен в нерчинскую каторжную тюрьму Акатуй. Заболев дорогой и продолжая симулировать болезнь при содей­ствии врача Зензинова, он был помещен в городскую боль­ницу, из которой через два месяца бежал. Прожив три -четыре дня в Акатуйской тайге, где он скрывался в бо­лотах и лесной чаще, и получив от товарищей, поддержи­вавших с ним связь, необходимую одежду для замены аре­стантской, он совершил пешком в течение двух месяцев опасный переход в 450 верст через непроходимую тайгу из Акатуя в Харбин. Оттуда он через Шанхай проехал в Японию. Там написал ряд интересных статей для владиво­стокской газеты, которая называлась, кажется, «При­морье». В конце концов он перебрался из Японии, в Авст­ралию. Работая там как дровосек на лесных работах, он промок под проливным холодным дождем и простудился. Это еще более усилило его болезнь. Окончательно свалив­шись, совершенно разбитый недугом, он совершил длин­ное путешествие из Австралии сначала в Италию, а затем осенью 1911 года прибыл в Париж. Очень содействовала его приезду в этот город переписывавшаяся с ним и жив­шая в то время в Париже Е. И. Окулова[iv]. С осени 1911 года его болезнь начала усиленно про­грессировать. Подвергаясь мучительным операциям вы­скабливания гноя из ушной полости, он дотянул до осени 1912 года, испытывая ужасные страдания от постоянной головной боли. Он осунулся, похудел, пожелтел. Только живые глаза его, искрившиеся умом, блестели, но в них отражалась ужасная, невыносимая тоска. Он умер в Па­риже в больнице Lariboisicre от воспаления уха. Вся колония политических эмигрантов в Париже провожала его до могилы.

«… Время шло. Прошла чарующая взор весна. Давно на­стало спокойное и жаркое лето. Села и деревин Минусин­ского уезда стояли пустыми. Все взрослое население, муж­чины и женщины, с весны жило на полях. Дома остава­лись только старики и дети. Лишь те крестьяне, поля которых были расположены совсем недалеко от села, при­езжали на ночевку к себе домой.

Оторванность от жизни больших городов, к которой привыкли товарищи, необходимость прозябать целые годы в сибирской глуши — все это наводило тоску на многих.

Лично я довольно долго не испытывал в Теси чувства тоски. Жизнь сибирской деревни, совершенно отличная от городской, привольный Минусинский край, величавая природа, горы с их обрывами, быстрые реки с необыкно­венно прозрачной водой, степи, поля — все привлекало мое внимание, и мне долгое время было недоступно чувство тоски и хандры. Когда надоедало сидеть за книгами, я  принимал предложение Н. Н. Панина совершить прогулку.  Мы отправлялись в тесинскую степь, к могилам-курганам, взбирались на Егорьевскую и Еловую горы или переправ­лялись на острова Тубы и на противоположный обрыви­стый ее берег.

Веселые и бодрые возвращались мы с Н. Н. Паниным  с этих ежедневных прогулок, и нам долгое время казались непонятными печаль и грусть, лежавшие на лицах товарищей, прибывших раньше нас в ссылку.

В себе самом с течением времени я стал все более за­мечать нечто новое, что началось еще в Петербурге, но в слабой степени. У меня как будто открылись глаза, и в окружающем меня мире я стал замечать и видеть много чарующей красоты, мимо которой я проходил до сих пор, не замечая ее. Мне казалось странным, почему я, прожив в Петербурге целых 25 лет, не знал и ни от кого из окру­жающих меня рабочих не слыхал о существовании «крас­ных зорь», любоваться которыми буржуазия ездила на острова. Здесь, в Сибири, я упивался красотой природы.

Лето уже приходило к концу. Давно окончился сено­кос; на лугах стояли наметанные стога душистого сена, а на пашнях сложенные большие «клади» хлеба. Стало свежеть по утрам. Листья на деревьях пожелтели.

В это время товарищи стали разъезжаться из Теси. Первыми уехали получившие, наконец, разрешение Стар­ковы и Кржижановские в Минусинск. За ними Г. И. Оку­лова ( из Шошино – А.Б.) переехала в Красноярск, где губернатор разрешил ей оканчивать срок ссылки. Курнатовский нашел как ин­женер-химик временную работу на сахарном заводе в Абаканской волости. Лишь Е. И. Окулова ( Шошино – А.Б.)  оставалась пока с матерью, но и она томилась тусклой, серой, неинтерес­ной жизнью в Шошине и ждала с нетерпением возмож­ности снова окунуться в кипучую жизнь большого города. Окуловский дом опустел и заглох.

И вот наступила осень, но не наша сырая, дождливая, мокрая, русская осень, а южносибирская — сухая, бодря­щая, с яркими зорями и холодными утренниками. Давно уже улетели на юг ласточки, стрижи, жаворонки, дикие утки и другие перелетные птицы. Ветер сорвал последние желтые и красно-желтые листья с деревьев. Трава пожел­тела и посерела от ночных морозов. Земля все более твер­дела и звенела под ногами.

Осень, вид умирающей природы, наступившие холода отбивали всякую охоту удаляться даже за пределы села, а не только на дальние прогулки. Оставаясь все время дома, я все сильнее начал ощущать неизвестную для меня до сих пор тяжесть одиночества, заброшенности и ото­рванности от живого мира.

 

— Купите ружье, ходите на охоту, и всякую тоску как рукой снимет,— советовал мне в Минусинске, куда я при­шел пешком, чтобы повидать товарищей, т. Чекальский[v].

«ЧекальскÓго», как звал его т. Кржижановский, был тоже рабочий. Он был страстный охотник, и день, который он проводил не на охоте, он самым серьезным образом считал вычеркнутым из своей жизни. Весьма возможно, что он искал забвения на полях, в тайге, на склонах гор, под голубым сводом неба, чтобы заглушить скрытое горе. Он завидовал русским товарищам, к которым приезжали из России жены и невесты. Его поражало, что они ре­шаются ехать к мужьям и женихам в Сибирь. Вспоминая свою жену, работницу из Лодзи, приходившую к нему на свидание в течение долгих трех лет его тюремного заклю­чения, но которая в последнюю минуту все-таки отказа­лась ехать с ним в Сибирь, он говорил: «Русские женщины удивительные, они, кажется, самого черта не побоятся».

Соблазненный рассказами т. Чекальского об удоволь­ствиях, которые ему доставляет охота, я попросил его ку­пить мне дешевое ружье. В тот же день, когда почтарь привез мне его, я отправился на охоту.

Еще не было никаких признаков снега. Земля лежала печальная, обнаженная, черная… Заяц, сменивший летнюю темно-серую окраску на белоснежную зимнюю, стал осо­бенно заметен. Когда он, выскочив из-под кустов, бежал по опушке леса или через поля, казалось, будто белый ком быстро катится по черной земле. Вступив на остров, я тот­час наткнулся на зайца. Оцепенев от ужаса, этот трусли­вый зверек сидел в густой сухой траве, всего в десяти ша­гах от меня. «Какая удача»,— решил я, сделав в него один за другим целых три выстрела. Заряжая каждый раз ружье, я стучал прикладом о сухую мерзлую землю в пол­ной уверенности, что заяц убит от трех выстрелов, от грома которых он даже не шелохнулся. Я шагнул в его сторону и нагнулся уже, чтобы взять его за длинные уши. Каково же было мое удивление и досада, когда заяц, встрепенувшись и насмешливо, как мне показалось, оглянувшись на меня, вскочил, сделав три больших прыжка, и исчез в зарослях тальника. Побродив еще немного по острову, я вернулся в Тесь, как говорится, не солоно хлебавши.

После этого первого неудачного дня я, несмотря на все советы охотников, охладел к этому занятию.

Между тем за осенью пришла ровная, сухая, ясная, но суровая сибирская зима. Мороз со дня на день крепчал. Над Тубой поднимался пар, и по поверхности реки неслись густой массой сначала мелкие льдинки, а затем показа­лись и огромные льдины. Туба ломала и крошила ледяные оковы, но мороз заковывал ее, как жестокий неумолимый тюремщик, в еще более толстые цепи. Река, казалось, изнемогала в этой борьбе. Все медленнее становилось дви­жение изломанных льдин. Все предвещало скорый неиз­бежный конец борьбы.

Придя однажды утром на ее берега, я увидел мертвую равнину там, где еще вчера слышались треск и шорох. Только нагроможденные друг на друга огромные льдины напоминали собой как бы покинутые баррикады и  говорили о недавней борьбе. Лишь на быстрине, где поднимался столбом пар, в полынье, не замерзав­шей в самый сильный мороз, метались запоздавшие с отлетом дикие утки, обреченные на неизбежную ги­бель.

Установился санный путь. Завыла пурга. Крестьяне по­ставили телеги, рыдваны и «коробки» в угол двора на дол­гую зиму, запрягли в сани подкованных на зиму коней. Сами они оделись в черненные сверху бараньи шубы с во­ротниками. Шапки они носили старого русского образца, с мягким верхом. Подпоясавшись кушаком яркого цвета, они надевали на ноги «пимы» (валенки), а на руки «мохнатки» (рукавицы с мехом внутри и снаружи). В дальнюю дорогу надевали поверх шубы еще доху.

После томительно длинной зимы 1899 года повеяло, наконец, снова живительным теплом. Ручьи со звоном бе­жали с гор. Лед на Тубе покрылся трещинами и по­лыньями и день ото дня становился все более рыхлым. Реке, в которую влилась масса растаявшей снеговой воды, сделалось как бы тесно и душно в холодных объятиях льда, и по мере того как солнце топило и разрыхляло новые массы снега, она, собрав все силы, сбрасывала его со своей груди.

— Ледоход! Ледоход на Тубе,— радостно говорил мне т. Панин,— идемте смотреть!

Я не пропускал ни одного случая полюбоваться ледо­ходом в Сибири. С восторгом смотрел я, как ломала и крошила Туба огромные, толстые льдины. «Так и мы, ра­бочие,— думал я,— в один прекрасный день сбросим, как эта река, оковы рабства и установим новый, более счаст­ливый строй».

С наступлением теплых солнечных дней становилось трудно усидеть в душной комнате, и я уходил с утра на острова Тубы, к озерам. С захватывающим восторгом наблюдал я, как наливаются почки на деревьях, смотрел на первую зелень на лугах, на диких гусей, уток, высоко в небе летевших на север. Возвращаясь в сумерках с прогулки в Тесь, я любовался картиной горевших вдали на изломах гор палов.

«…Познакомился я с Владимиром Ильичем в конце де­кабря 1898 года на рождественских праздниках в Мину­синске. Политические ссыльные — марксисты съехались в Минусинск по инициативе Владимира Ильича для обсуж­дения вопроса об основании товарищеской кассы взаимо­помощи.

Еще за неделю до этого события тесинский крестьянин, возвратившись с базара из Минусинска, привез в Тесь Н. Н. Панину и мне письмо от 3. П. Невзоровой с при­глашением приехать в Минусинск к ним в гости на рожде­ственские праздники.

Владимиру Ильичу исполнилось тогда 28 лет. Он был полон сил и жизни.  Наружностью он   походил на  молодого крестьянина. Лицо у него было простое, мужиц­кое, русское. Но глаза его сразу обличали необыкновен­ного человека. Они сияли умом. На губах играла харак­терная для него усмешка. Он производил впечатление человека, любящего не фразы, а дело, у которого интел­лект господствует над чувством.

 

«…Второй раз А. С. Шаповалов встретился с В. И. Ульяновым  летом 1899 года в с. Тесинском, куда Владимир Ильич приезжал вместе с Надеждой Константиновной для знакомства с только что прибывшими новыми ссыльными Ф. В. Ленгником и Е. В. Барамзиным. Владимир Ильич спросил, что читает Шаповалов, внимательно рас­сматривал его книги, конспекты, тетрадь с переписан­ными стихами. «На лице его засветилась обычная ему улыбка удовольствия, — вспоминал А. С. Шаповалов,— когда он увидел у меня первый том «Капитала» К-Марк­са, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» Бельтова-Плеханова, «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса и т. д.» .

Александр Сидорович присутствовал при оживленных спорах и беседах Ленина с Ленгником и Барамзиным по вопросам о неокантианстве, о судьбах капитализма в России, об опасности «экономизма» и т. д.

«…Накануне отъезда Владимира Ильича мы все взобра­лись на Георгиевскую гору. Отсюда, когда смотришь на восток, открывается вид на реку Тубу с ее рукавами и островами, и она кажется сверху светлой извилистой лентой между двумя грядами гор, нависшими над ту-бинской долиной. Когда посмотришь на юг, видишь ог­ромное предгорье Саянского хребта. Горы, как огромные, внезапно застывшие волны, становясь, чем дальше, тем выше, громоздятся одна за другой и уходят в даль, где на горизонте видны иногда снеговые вершины самых высоких хребтов. Но это бывает сравнительно редко. Но Владимиру Ильичу повезло. Как будто для него, когда солнце склонялось к закату, горизонт вдруг очистился, и перед нашими изумленными глазами проступили сквозь голубую мглу блестевшие снеговые вершины этих далеких гор. Я лично всегда ловил этот момент;  не отрывал глаз от прекрасной картины и, слушая, что говорят товарищи, старался представить себе Енисей, ревущий в своих поро­гах, среди нависших над ним диких громадных скал. Я видел, как по этому страшно крутому спаду воды, лавируя среди камней и водоворотов, плывут на плотах смелые сибирские крестьяне. «Держись!» — раздается сигнал. Все хватаются за бревна. Плот летит вниз в во­дяную пропасть. На миг всех покрывает вода, все про­щаются с жизнью. Но через миг все облегченно взды­хают,— плот, как пробка, выскакивает из воды, и опять все зорко смотрят вперед, ибо впереди еще пороги, еще скалы, которые при крутых поворотах бешеной реки вдруг нависают над головой и грозят страшной гибелью смель­чакам. «И революционеры такие же смельчаки,— думал я,— и их, как этих плотовщиков, каждый день ожидает гибель.

 

А. С. Шаповалов был у Ленина в Шушенском нака­нуне известного совещания 17-ти ссыльных марксистов в с. Ермаковском. А на самом совещании в Ермаковском он целиком и полностью поддержал ленинский «Протест российских социал-демократов».

На одной из скал правого берега реки Тубы, где была высе­чена надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! 19-го апр. 1900 г.», он вырубил стальным зубцом слова: «Да здравствует революция!»

М. Д. Ефимов

Михаил Дмитриевич Ефимов, екатеринославский рабочий, около 28 лет от роду, любил книги и стремился к знанию. Очень способный, но физически слабый Михаил Дмит­риевич принадлежал к тем самородкам-рабочим, которые без помощи партии и организации самостоятельно стали искать выхода из тяжелого положения рабочего и нашли его в борьбе против самодержавия и буржуазии. Усвоив твердо революционные традиции народников и народо­вольцев, требовавшие полного отречения от личной жизни в интересах революции, он твердо их придерживался. Он был одинок. У него не было ни жены, ни невесты. Как большинство передовых рабочих того времени, он находил, что почти невозможно рабочему-революционеру жениться, обзавестись семьей; Ежедневный опыт давал достаточно указаний, что женатые товарищи и уделявшие много вре­мени ухаживанию за женщинами похожи на евангельского пахаря, взявшегося за плуг и оглядывавшегося назад. Революция, как ревнивая женщина, как бы говорила: все или ничего.

Но  М. Д. Ефимов не мог заниматься вследствие болезненного нервного состояния, поражал болезненным видом, вялостью и слабо­стью. У него валилась из рук всякая физическая работа, но он был вдумчив.  С крестьянами он не мог сблизиться: они ценили физи­ческую силу и посмеивались над ним, как над человеком, который не может вскочить на коня, запрячь его в телегу, взять в руки косу. Если у Панина набегавшая грусть быстро сменялась веселым настроением, Ефимова, ка­жется, никогда не покидала какая-то тайная печаль, отражавшаяся в его вдумчивых глазах.

При такой разнице в характерах оба эти товарища не могли ужиться в одной комнате, начали ссориться и кончили тем, что разъехались по разным квартирам. Когда я приехал в село Тесинское, Антонина Максимиль­яновна, присмотревшись ко мне, заявила однажды и сво­ему мужу и своему брату, что если Панин не мог ужиться с Михаилом Дмитриевичем, то совсем другое дело Сидорыч, как начал меня называть Кржижановский; он по­дойдет для такой роли и уживется с больным Ефи­мовым.  Она также забо­тилась о больном Михаиле Дмитриевиче Ефимове и про­сила меня поселиться вместе с ним в одной комнате, находя, что совместная жизнь со мной отразится на нем самым благоприятным образом.

 

— Ведь Михаил Дмитриевич,—заявляла она,—- так нуждается в обществе и участии к себе.

— Сомневаюсь, чтобы и у Сидорыча что-нибудь вы­шло из этой затеи,—возражал ее муж.

— Но почему же? — недоумевающе спрашивала его жена.

— Да просто потому, что Михаил Дмитриевич нуж­дается в женском участии и в женском обществе, но не в мужском. Вот, если бы  ему удалось  жениться,  все пошло бы, как по маслу.

— Ну, когда-то он еще женится. Если женится, тогда и разговор будет другой, а сейчас ничего не остается, как просить Александра Сидоровича попытать счастья, посе­литься вместе с Михаилом Дмитриевичем в одной ком­нате. Все равно ведь ему нужно отыскать комнату. Вот и снимет комнату, где он и поселится с ним.

Сурово смотрели на меня бревенчатые стены изб. На улицах в лужах, не просох­ших после дождей, белели стада гусей, крякали утки, валялись в грязи свиньи. Нигде не видно ни кустика, ни деревца — полное отсутствие зелени.

Во время совместной жизни в одной комнате с М. Д. Ефимовым чтение книг и вообще занятия не пошли. Михаил Дмитриевич оказался более серьезно больным, чем предполагала Антонина Максимильяновна, и нуж­дался в очень продолжительном отдыхе и лечении.

Мое присутствие не только не оказывало на него бла­готворного и успокаивающего влияния, а, наоборот, раз­дражало его. Стоило, например, мне взяться за книгу, как Михаил Дмитриевич раздраженно замечал:

— Что вы это все читаете, пойдемте-ка гулять.И мы шли на Егорьевскую.

Но Михаил Дмитриевич не только не находил сил совершать этот подъем,— он едва доходил до ее подошвы. Жалуясь на холод, несмотря на жаркое южносибирское лето, он упре­кал меня и т. Панина, если тот был с нами, что мы идем слишком быстро.

— Куда это вы торопитесь?— кричал он издали.

Вернувшись домой, он садился всегда на одно и то же место у стола и курил не переставая, свертывая папироску  за папироской. От пепла к вечеру образовывалось до­вольно большое пятно серого цвета, при виде которого хозяйка Милешиха начинала кричать:

— Ах вы, табачники, язви вас, никониане, варнаки вы таежные, опять нагрязили. Пошто вы, табашники, курите?, Аж нутро переворачиват, как войдешь к вам в горницу-то, от чортова-то от зелья от вашего! Никониане вы клятые!

Но потребность в женской любви и дружбе так велика у каждого человека, что напрасно боролся с ней суровый революционер. Голод и любовь, по Бебелю, играют наи­большую роль в жизни людей. То, что было заглушено в нем в обстановке революционной деятельности, на воле, после двух лет полной самозабвения работы, начало мало-помалу напоминать о себе, когда он попал в тюрьму, а за­тем в Тесь.

Приезд в Тесь и знакомство с одной девушкой заста­вило его вдруг, к ужасу своему, почувствовать, что все то, что незаметно тлело у него в душе, как уголек, покрытый толстым слоем пепла, теперь вдруг разгорелось в пламя. Всему этому способствовала общая картина семейного счастья и увлечение любовью, замечавшееся в Теси и в других селах у большинства товарищей. Как умный чело­век, Михаил Дмитриевич понимал, что эта сторона жизни ему почти недоступна. К тому же эта курсистка казалась звездой слишком блестящей и для него недосягаемой. От­сюда возникла трагедия. Михаил Дмитриевич понял, что  нужно вытравить это чувство. Если бы он мог уехать из Теси, бежать отсюда немедленно, перемена места, новые лица, впечатления помогли бы ему. Но ни уехать, ни бе­жать из Теси возможности не было. Принужденный оста­ваться, он переживал тяжелые дни. Борьба, происходив­шая   в нем, кончилась почти трагически в последнюю ночь, проведенную нами вместе под одной крышей. Он решил через меня передать ей записку. Но как только я заснул, он разбудил меня словами:

— Отдайте мне записку, я сам передам ее.

Вернув ему записку, я опять укладываюсь на пол (за неимением кроватей у Милешихи, мы спали прямо на полу). Михаил Дмитриевич опять будит меня. Передав мне записку, через час он снова будит, требуя ее обратно. Так продолжалось всю ночь. Наконец, под утро, взяв у него записку, я так крепко заснул, что совершенно не слы­шал, как Михаил Дмитриевич, толкая меня, кричал:

— Александр Сидорович, отдайте мне записку!

Мне вдруг приснилось, что кто-то, схватив меня за горло, начал меня душить. Задыхаясь и защищаясь, я во сне схватил душившую меня руку и с силой дернул. Тот­час же, проснувшись, я услыхал стук падающего на пол тела, звон разбитой лампы, крики и стоны. Пока я выбе­гал на улицу отворять ставни, чтобы при слабом свете сереющего утра рассмотреть, что произошло в комнате, в нашу горницу на крики Михаила Дмитриевича прибе­жала сама Милешиха. Вернувшись, я застал Михаила Дмитриевича лежащим па полу с ушибленной до крови головой. Лампа была разбита вдребезги и Милешиха в виде старой свирепой ведьмы, в ночной сорочке, с растре­панными седыми космами волос, кричала:

— Вон! Штоб духа твово не было! Табашник! Варнак, вон из мово дома! Что за варнаки таки, прости господи. Пошто ревете и деретесь ночью?

Оказалось, что, наскучив кричать и звать меня, Михаил Дмитриевич решил встать, зажечь лампу и найти записку у меня под подушкой. На беду в темноте он нечаянно наступил на меня. Со сна я сильно дернул его за ногу, и он упал.

Так как Милешиха определенно заявила, что она не согласна больше держать у себя в доме Михаила Дмит­риевича, пришлось о случившемся рассказать товарищам. На общем совете было решено, что Г. М. Кржижановский  с Н. Н. Паниным свезут его в Минусинск и посоветуются                                                                                                                                                                                                                                                      там с доктором. Доктор, осмотрев Михаила Дмитриевича, предложил отправить его в Красноярск. После продолжи­тельного пребывания в красноярской психиатрической больнице Михаил Дмитриевич не вернулся в Тесь, остав­шись в Минусинске. Здоровье его частично улучшилось. В Минусинске он вел пропаганду среди населения.

Летом 1900 года Михаил Дмитриевич Ефимов окончил ссылку и уехал в Россию, опять на юг, с твердым наме­рением продолжать прерванную тюрьмой и ссылкой рево­люционную работу. К сожалению, со дня своего отъезда он совершенно исчез с моего горизонта, и о дальнейшей его судьбе я не знаю.

Нас смущало то, что случилось и с М. Д. Ефимовым. Значит, и рабочий может поддаться этой слабости и полюбить чуть ли не до потери рассудка. Все-таки я был далек от мысли, что нечто подобное может случиться со мной.

Дом, где жили Ф.  В. Ленгник  и  Е.В.  Барамзин . Фото А. Леллепа. 1964  г.( с.Тесь,  ул. Штабная, 7)

 

Е. В. Барамзин   (1868—1920)

«…9 декабря 1897 года охранка арестовала членов Воронежского Цен­трального кружка во главе с Егором  Васильевичем  Барамзиным. К до­знанию было привлечено 24 человека. По «высочайше­му повелению» от 13 января 1899 года Е. В. Барамзин, бывший студент Харьковского университета Н. А. Ря­ховский, счетовод П. В. Крапп, домашний учитель  И. П. Росляков за принадлежность к воронежскому про­тивоправительственному кружку и революционную про­паганду среди местной интеллигенции и рабочих были высланы в Восточную Сибирь под гласный надзор поли­ции на три года.  Егор Васильевич Барамзин родился в 1867 году в г. Вятке, учился в местном городском училище, затем в Казанском учительском институте, ко­торый окончил в 1887 году и стал преподавателем в го­родском училище.

Егор Васильевич хо­рошо знал о знаменитой студенческой сходке — демон­страции 4 декабря 1887 года в Казанском университете, деятельным участником которой был первокурсник Вла­димир Ульянов.

В декабре 1892 года Е. В. Барамзин, как один из организаторов нелегальных кружков в Казани, был аре­стован, а в 1894 году подвергнут гласному надзору по­лиции в г. Воронеже сроком на три года. Власти запре­тили ему заниматься педагогической деятельностью. Удалось поступить на службу в губернский статистиче­ский комитет.

Он еще в Казани в 1892 году входил в кружок смешан­ного, переходного типа от народничества к марксизму. Таким же кружком руководил он сам в 1897 году в Во­ронеже. Е. В. Барамзин окончательно определился как марксист лишь в ссылке, в Минусинском уезде, в 1899 году под влия­нием  Ульянова , Курнатовского, Кржижановского, Ленгника, Старкова и др.

.14 мая 1899 года Е. В. Барамзин прибыл в Мину­синск, а 17 мая был водворен в с. Тесинское. Он жил у крестьянина Федорова по улице Подгорной.    Комната Е. В. Барамзина оказалась изолированной и вполне отвечала требованиям для прове­дения в ней   серьезных   бесед.  По воспоминаниям А.С. Шаповалова, в течение трех дней, которые гости провели в Теси, собеседование шло между Владимиром Ильичом, Ф. В. Ленгником, Е. В. Барамзиным. Собеседования Владимира Ильича с Ф. И. Ленгником   и   Ё.   В.   Барамзиным   велись   не только в квартире, по и во время прогулок по окрестностям Теси.

 

Будучи в Минусинске, он познакомился с Г. М. и 3. П. Кржи­жановскими.

В Тесинском в то время отбывали ссылку питерские рабочие Н. Н. Панин, А. С. Шаповалов, а вскоре после приезда Е. В. Барамзина сюда же был переведен из с. Казачинского Ф. В. Ленгник.

«…Судя по тому, что по приезде в Тесь не застали там И. И. Папина, то поездку можно датировать последней неделей июля, так как 21 июля енисейский губернатор приказал исправнику перевести И. И. Панина в село Ермаковское…»

 

Дом, где жили Ф.  В. Ленгник  и  Е.В.  Барамзин . Фото А. Леллепа. 1964  г.( с.Тесь,  ул. Штабная, 7)

 

Егор Васильевич Барамзин принадлежал, очевидно, к той категории народников, которые «совмещали» народ­ничество с марксизмом. Тов. Барамзин в то время не ви­дел большой разницы между городским рабочим и рус­ским обездоленным, доведенным до нищеты крестьянином. Обоих он считал одинаково доступными социалистической пропаганде. В подтверждение он ссылался на Герцена и на Чернышевского. Он приводил мнение Герцена, что че­ловек будущего в России — это мужик, как в Европе — рабочий. Он ссылался на Чернышевского, который отстаи­вал русскую общину, как такую форму владения землей, которая не только в России будет иметь блестящее буду­щее, но и как высшую форму отношения человека к земле. Он допускал при условии захвата власти революционе­рами возможность перехода при помощи государства от низших форм социальной жизни к высшим, т. е. к социа­листическим формам.

Кроме того, Е. В. Барамзин отдавал должное народни­честву, сумевшему за сравнительно короткий срок своего существования наложить свой отпечаток на русское искусство. Так, целый ряд больших писателей отразил народничество в художественной литературе, ряд масте­ров кисти — в живописи. Не избежала влияния народни­чества скульптура и в особенности музыка. Ряд великих музыкантов отдал дань народничеству. Марксизм, по сло­вам Барамзина, не может похвалиться такими победами на поприще искусства, несмотря на свои неоспоримые успехи в области теории.

Революционный марксизм вышел победителем из этой борьбы с народничеством.

«…Прошло два года. Стояло жаркое лето Южной Сибири. Дым лесных пожаров, потерявший за дальностью расстоя­ния свою едкость и густоту, не пахнувший уже гарью, как туман, в виде серой пелены в течение нескольких недель покрывал склоны гор, долины, острова Тубы и поля Мину­синского края. Солнце, лишенное своей обычной яркости, просвечивало сквозь эту пелену в виде розового круга с тёмнокрасной каймой.

—  Что это такое? — спросил я моего хозяина-крестья­нина, пораженный явлением, столь необычным для нас, петербуржцев.

—   А ты не знаешь? То, парень, тайга горит! Лесные пожары — это настоящее бедствие Сибири.

Ежегодно там выгорали огромные площади строевого леса. Непотушенный костер, оставленный после ночлега в тайге беспечным бродягой, цигарка, зажженная спичка, брошенная на сухую хвою беззаботным курильщиком,— все это очень часто являлось причиной страшных лесных пожаров. И на этот раз лишь после сильных проливных дождей, ливших несколько дней, остановился пожар в далекой тайге, рассеялась дымка тумана, и солнце снова засияло своим светом.

Когда туман, наконец, рассеялся, явилось непреодо­лимое желание после долгого сиденья во время этой мглы в горнице за книгами выбраться за село, на простор полей.

Е.  В. Барамзин настойчиво добивался    разрешения заниматься  педагогическим  трудом.      В прошении  на­чальнику Енисейской губернии от 6 октября  1899 года он писал: «Живя в с. Теси Минусинского уезда с 15 мая, т. е. почти уже 5 месяцев, я не только не имел никаких заработков, но и впредь не могу на них рассчитывать по самому характеру села, чисто земледельческого, осо­бенно при условии запрещения всех возможных для ме­ня занятий.    Единственным  источником существования были продажа и залоги необходимых вещей и одежды и кредит, в расчете…. на пособие, которое, однако, до сих пор мне не выдается. Всякие ресурсы к существованию

в настоящее время истощены» . Он смело ставит воп­рос «о расширении круга дозволенных политическим ссыльным занятий, в том числе и педагогической дея­тельности» и просит дозволить ему разъезды но Мину­синскому уезду «для приискания каких-либо разрешенных занятий» или перевести его в г. Минусинск, «где больше вероятности рассчитывать получить какой-ни­будь заработок, который дал бы (возможность) просу­ществовать до выдачи пособия без риска умереть с го­лоду прежде его получения».

Местные власти решили, что лучше предоставить Барамзину пособие, чем расширить круг дозволенных под­надзорным занятий. После долгих проволочек восьми­рублевое казенное пособие ему было назначено. Что же касается педагогической деятельности, то он вынужден был довольствоваться тем, что каждый день к нему и  на уроки русского языка приходил ссыльный рабочий А. С. Шаповалов .

Е. В. Барамзин был очень образованным человеком. много читал, увлекался живописью, фотографированием. Н. К. Крупская так писала о нем: «он рисует очень хо­рошо» . Некоторые картины Барамзина «Март», «Этюд» (подлинники) ныне экспонируются в Шушен­ском мемориальном музее-заповеднике «Сибирская ссылка В. И. Ленина».

По свидетельству А. С. Шаповалова, Егор Василье­вич был автором «Песни о Соколе».

        Как на дубе на высоком,

Над бурливою рекой

Одиноко думу думал

        Сокол ясный, молодой.

                         Что ты, сокол быстрокрылый,

                Призадумавшись сидишь.

                Что ты грустными очами

                    Вдаль задумчиво глядишь?

          Или скучно тебе стало

                  На родных твоих скалах,

              Или нет тебе простора

                    В темно-серых облаках?

                       И поднялся сокол ясный

                    К морю синему лететь,

                   На родимую сторонку

                          Он последний раз глядел.

                           Буря воет, гром грохочет,

                          Волны хлещут к облакам.

                           И летит мой сокол ясный.

                            Крылья мочит по волнам.

                    А на утро буря стихла,

                   Солнце ясное взошло.

                 И волною по утесам

                Тело сокола несло.

Эта песнь, которую Барамзин пел вместе с Ленгником, мне особенно нравилась. В ней под видом ясного, смелого сокола очень верно изображалась гибель обреченного на смерть революционера. Как сокол к синему морю, так и революционер стремится к идеалу, такому же широкому, как море, и, как тот сокол, погибает в борьбе.

По содержанию барамзинская песня существенно отличается от горьковской «Песни о Соколе».

Егор Васильевич был партнером Владимира Ильича и по шахматам, и по охоте. Во время трехдневного пре­бывания в Тесинском Владимир Ильич вместе с Е. В. Ба­рамзиным и Ф. В. Ленгником исходил немало километ­ров в окрестностях села. Уезжая из ссылки, Владимир Ильич оставил Егору Васильевичу свою собаку .

Е. В. Барамзин получил разрешение переехать в село Ермаковское.

«…В 1919 году Ф. В. Ленгник и я встретили Е. В. Барам­зина в Москве седым, как лунь, совершенно дряхлым ста­риком. В это время он был беспартийным, но говорил, что разделяет идейную позицию нашей партии. Умер он в том же году. Перед смертью, как мне передавали, он очень жалел, что болезнь помешала ему снова вступить в нашу партию.»

Ф. В. Ленгник (18731936)

«…Перед Фридрихом Вильгельмовичем Ленгником, в 1896 году окончившим Петербургский технологический институт, открывалась блестящая карьера, но этот высокий, суровый на вид молодой человек пренебрег  ею.

В том же году он вступил в «Союз борьбы за осво­бождение рабочего класса», и это круто изменило всю его судьбу.

Фридрих Вильгельмович Ленгник вскоре стал одним из деятельных работников «Союза борьбы».

… В августе 1896 года за участие в подготовке и прове­дении стачки текстильщиков была арестована большая группа членов «Союза борьбы», в том числе Н. К. Круп­ская и М. А. Сильвин. А осенью 1896 года в г. Екатеринославле арестовали и Ф. В. Ленгника . Сначала он си­дел в доме предварительного заключения, а затем его перевели в Петропавловскую крепость.

По царскому приговору от 11 марта 1898 года Ф. В. Ленгника вместе с М. А. Сильвиным, А. С. Шаповало­вым и другими отправили в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на три года. 20 апреля  1898 года партия ссыльных прибыла в Красноярск.

«…Местом ссылки Ф. В. Ленгнику назначили село Казачинское Енисейского округа, куда он и прибыл, как до­носил окружной исправник, 19 мая  1898 года.

 

Енисейский губернатор решил наиболее активных агитаторов перевести на жительство в другие места, в частности, Ф. В. Ленгника — в с. Верхне-Суэтукское Ми­нусинского уезда . Ходатайство матери Ленгника о пе­реводе ее сына в Иркутск или Енисейск, где бы он мог найти какой-либо заработок, было отклонено.

Когда же Ленгник прибыл в Минусинск,  А. М.Стар­кова из Минусинска писала 14 мая 1899 года В. В.Стар­кову: «Эти дни живем очень шумно, каждый день кто-нибудь да приезжает… Скоро ждем Ленгника и Ванее­вых»  16 мая она сообщала мужу: «Скоро приедет Ленгник, из Казачьего он уже выехал» . Из этих све­дений можно заключить, что Ф. В. Ленгник прибыл в Минусинск где-то в конце мая или начале июня 1899 го­да.

Вместо Верхне-Суэтукского его водворили в с. Тесинское.  Здесь он проживал вместе с Е.В.Барамзиным на квартире в доме крестьянина Федорова  по ул Подгорной . ( ныне ул.Штабная,   7 –А.Б.) Так Ф. В. Ленгник оказался в коллективе ссыльных минусинских социал-демократов, из которых одних знал по революционной работе в Питере (Н. К. Крупскую, 3. П. Невзорову, М. А. Сильвина, А. С. Шаповалова), других — по енисейской ссылке (А. А. и Д. В. Ванеевых, П. Н. и О. Б. Лепешинских), третьих — из рассказов то­варищей.

«…С В. И. Лениным Ф. В. Ленгник познакомился заоч­но, по переписке.

Под влиянием Ленина Ленгник устремился к изуче­нию философии марксизма. Его настольной книгой стал «Анти-Дюринг» Ф. Энгельса.

Летом 1899 года состоялась личная встреча Ленина с Ленгником. Об обстоятельствах ее Н. К. Крупская рас­сказывает: «Пришло как-то раз письмо от Кржижанов­ских: «Исправник злится на тесинцев за какой-то протест и никуда не пускает. В Теси есть гора, интересная в гео­логическом отношении, напишите, что хотите ее иссле­довать». Владимир Ильич в шутку написал исправнику заявление, прося не только его пустить в Тесь, но и в помощь ему жену. Исправник прислал разрешение на­рочным. Наняли двуколку с лошадью за тип рубля… и покатили в Тесь» .

Надежда Кон­стантиновна вспоминала: «Ильич с Ленгником толкова­ли о Канте, с Барамзиным — о казанских кружках, Ленг­ник, обладавший прекрасным голосом, пел нам; вообще от этой поездки осталось какое-то особенно хорошее вос­поминание».

А. С. Шаповалов рассказывал: «Оживленный обмен мнений, начавшийся у Владимира Ильича с Ф. В. Ленг­ником и Е. В. Барамзиным, продолжался все три дня,  до самого отъезда Владимира Ильича в село Шушен­ское».

«Много и долго спорили Ленин с Ленгником», — свидетельствует А. С. Шаповалов. Этот спор явился продолжением  их дискуссии по философским вопросам

в письмах.

«…Ленгник как-то особенно выделялся и своею индивидуальностью и своими знаниями. Он любил математику, знал немецкую и вообще европейскую литературу. На его столе всегда можно было найти «Фауста» Гёте, любимую его книгу. Он обладал обширным знакомством с философией. Ра­бота Бельтова {Г. В. Плеханова) «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» возбудила в нем еще больший интерес к философии, и он в тюрьме, в доме предварительного заключения в Петербурге, пользуясь библиотекой тюрьмы, усиленно занимался древней и новой философией, зачитывался Платоном, Аристотелем, Юмом, Кантом, Шопенгауером, Гегелем, Фихте и другими фи­лософами. Переписка Ленгника с Ульяновым   началась еще из села Казачинского. В.Ульянов  сам настолько интересовался философией, что чуть ли не с первого слова, как только познакомился с Ленгником, завел с ним беседу по во­просам философии. Так как Ленгник был человеком са­моуверенным, гордым, с очень развитой индивидуально­стью, настойчивостью, обладавшим большой эрудицией и страстностью темперамента, беседа нередко переходила в серьезный диспут. Ф. В. Ленгник, исходя из неокантиан­ства, подвергал сомнению возможность познать все. Со­глашаясь, что идеалистическое мировоззрение неизбежно увенчивается верой в бога, он приводил мнение одного из философов, что бог есть «извечное отрицание всех сом­нений и колебаний». На основании этого он полагал, что марксисту, отрицающему существование бога и идущему в ногу с выводами науки, присуще сомнение в возмож­ности познать все, тем более, что сомнение считается матерью всякого познания.

 В марте 1901 года окончился срок ссылки Ленгника, и он выехал в Екатеринослав, откуда вскоре уехал в Са­мару и целиком отдался революционной деятельности в качестве агента «Искры» (его партийные клички Зарин, Курц, Фриц). На самарском совещании искровцев Ф. В. Ленгник был избран членом Бюро русской орга­низации «Искры», а на Псковском совещании кооптирован в состав Организационного Комитета по подготовке II съезда РСДРП. Хорошо сказал о нем Г. М. Кржижановский: «Мы це­ним и любим тов. Ленгника не только за то, что он наш заслуженный красный старогвардеец. Мы ставим ему в особую заслугу то обстоятельство, что в старой гвардии большевиков он сумел занять свое особое и только ему принадлежащее место. Это место обеспечивается за ним особым обликом его интеллекта: он был и останется до последнего вздоха человеком исключительной самоот­верженности и духовной чистоты, человеком исключи­тельно высокой целеустремленности. Таким он был и в годы студенчества, в суровой школе Нигера царского времени, таким он созревал на наших глазах в сибир­ской ссылке, таким он оставался в позднейшие времена подполья и… до седых волос… В его лице мы имеем са­мое живое воплощение нашей большевистской совести, сотканной из нерушимой ткани —из чувства величай­шей преданности интересам трудящихся».

После отъезда из Теси Ф. В. Ленгника, к концу 1900 года, в Тесь прибыл переведенный из Канского уезда,  Енисейской губернии,  домашний учитель И.П. Росляков. Сибиряк, родом из го­рода Обдорска, он был братом жены известного народо­вольца из кубанских казаков, Гервасия. Вскоре  Росля­ков тоже уехал в Минусинск. Сведения о нем  и его дальнейшей судьбе нам неизвестны

Истории  некоторых  «курсисток», фельдшериц,  входящих в плеяду подвижников   российской социал- демократии, невольно  пересекаются в нашем очерке. Надежда Константиновна Крупская,  Екатерина и Глафира Ивановны  Окуловы, Антонина Максимилиановна Старкова, Зинаида Павловна Невзорова (Кржижановская) ,   Таисия Николаевна Ветвинова… О последней речь ниже. Из очерковых материалов мы выводим, что  молодые женщины были знакомы лично, встречались в Теси, возможно, в Красноярске, и в Москве, Питере… (Из книги Григорий Хаит «Поиск продолжается» Красноярск, ККИ, 1970г.)

  Таисия  Николаевна   Ветвинова-Гольдберг.(1876-1946)

Из книги воспоминаний А.С.  Шаповалова   мы  не раз улавливали тесинскую фамилию Ветвиновых : «…Вскоре после приезда Е. В. Барамзина мое внимание привлек опять коробок, остановившийся у дома Ветвиновой…»  «…- Я жил  в   это время у крестьянки Ветвиновой, на той же площади, где    находилась волость…» «Я жил в это время у обкультуренной крестьянки Ветвиновой, муж которой до своей смерти служил волостным писарем и дочь ко­торой была членом нашей партии».

До этого мы знали только фамилию Ветвиновых, тесинских односельчан той далекой эпохи.. Ветвинов Николай – писарь волостной управы, его жена Варвара Аркадьевна – крестьянка. Очевидно, были дети. В школьной истории встречается имя уважаемого человека, школьного учителя:  Ветвинов Николай Николаевич –заведующий Тесинским приходским училищем с 1901 по 1907год. Очевидно, сын… И вот теперь ещё и  дочь… Объединив  разрозненные сведения, мы получили нижеследующее…( по материалам советского краеведа Григория Хаита).

 «…Н. К. Крупская вспоминала позднее о красноярских фельдшерицах, о времени, проведенном вместе с ними весной 1898 года:

«Когда я ехала в Шушенское, это было ранней вес­ной, — реки еще не разошлись, и мне пришлось неде­ли две прожить в Красноярске. Я жила тогда у… фельдшериц и усердно читала Писарева, лежавшего у них на столе. Раньше я о Писареве только слыхала, а тут впервые стала читать его с увлечением. Когда я приехала в Шушенское и рассказала как-то Ильичу про фельдшериц, у которых жила, про их кружок, про то, что я только теперь прочла Писарева, он рас­сказал мне про кружок самарских фельдшериц…».

…В ту пору только начинались мои изыскания по сибирскому периоду жизни В. И. Ленина[vi]. И вполне по­нятно, что многое в этих мемуарах еще не могло быть оценено в полной мере. Но теперь мемуары эти «за­говорили».

Стало ясно, что их автор родилась в селе Теси Ени­сейской губернии, училась в красноярской гимназии, а участвовала в нелегальном кружке фельдшериц, где бывал Владимир Ильич. Судя по воспоминаниям А. Г. Газенбуш, в их кружке из Теси была лишь одна Таисия Николаевна Ветвинова (по мужу Гольдберг). А в них говорилось, что она в 1899 году училась на Рождественских курсах в Петербурге, что во время голода 1901 года она попала в Самару, где с отрядом Красного Креста отправилась на борьбу с цингой. Последнее и помогло подтвердить, что А. Г. Газенбуш оказалась права. Единственной рождественкой, притом приезжей, в самарском отряде оказа­лась Таисия Николаевна Ветвинова. Теперь можно по­знакомиться с частью ее воспоминаний, в которых рассказывается об Ильиче, о красноярском подполье, о тамошних фельдшерицах конца 90-х годов прошлого века:

«Я по окончании красноярской гимназии занима­лась учительством и жили мы с двумя товарищами «коммуной», т. е. занимали… комнату на Песочной ули­це. Жила со мной Роза Бархина, отдавшая немало сил рабочему движению и в последнее время принимав­шая участие в редактировании и составлении коммуни­стического учебника; Шапир, работавшая [впоследст­вии] среди рабочих в Баку…

…Вместе со мной в гимназии училась Александра Георгиевна Газенбуш и Глафира Окулова… Учителем своим по революционному вопросу я считаю одного рабочего, сосланного в Красноярск, Виталия Кудряшева. Он снабжал меня нелегальной литературой, а я втягивала [в это дело] весь наш гимназический кружок, давший стойких товарищей, работавших в течение 20 лет для дела рабочего класса. Тут же прочитали  биографию Надежды Константиновны Сигиды (запо­ротой на каторге) и приступили к чтению Маркса, стали знакомиться с социалистами новой формации. Первыми пионерами (марксистского, социал-демокра­тического направления. — Г. X.) у нас были выслан­ные (на родину, в Красноярск.— Г. X.) Петр Ананьевич Красиков и Леонид Никитич Скорняков. Они нас сняли с рельсов идейного шатания…

…В один вечер одна из наших коллег по комнате фельдшерица Шапир, работавшая в красноярской пе­ресыльной тюрьме, сообщила нам, что прибыла партия ссыльных социал-демократов…» .

Из этих же воспоминаний мы узнали, что в гостях у фельдшериц вместе с Владимиром Ильичей побыва­ли Кржижановский, Старков, Ванеев… Они были оде­ты почти одинаково «…в серых теплых куртках, в меховых шапках и в русских сапогах». Таисия Нико­лаевна навестила потом Старкова и Кржижановских в Теси, они дали ей рекомендательные письма к друзь­ям, когда она поехала учиться в Петербург. И там она участвовала в революционном движении, побывала и в «предварилке». А в 1917 году была среди тех, кто встречал Владимира Ильича на Финляндском вокзале в Петрограде.

Когда стало известно, что автор воспоминаний Т. Н. Ветвинова – Гольдберг, я снова обратился к своему излюбленному источнику информации — пенсионным делам в отделе обслуживания персональных пенсио­неров Министерства социального обеспечения РСФСР. И на этот раз мои надежды оправдались.

Основные моменты автобиографии совпали с ме­муарами Таисии Николаевны, найденными еще ранее в Ленинграде. В автобиографии оказалось много важ­ного, интересного. Во-первых, в ней нашлось подтверж­дение, что в селе Тесь, в доме родителей Н. Т. Ветвиновой жил ссыльный рабочий социал-демократ А. С. Шаповалов.

«Я жил в это время,— вспоминал он позднее, — у обкультуренной крестьянки Ветвиновой, муж которой до своей смерти служил волостным писарем и дочь ко­торой была членом нашей партии».

В этом доме (его фотографию можно увидеть в жур­нале «Прожектор», 1933, № 3, стр. 11) бывал Владимир Ильич и другие марксисты, отбывавшие ссылку в Ми­нусинском округе.

«Узнав, что я из тех мест, куда они направлялись в ссылку, в село Шушенское и Тесь, они (В. И. Ленин, его товарищи.— Г. X.) просили меня заехать к ним пе­ред отъездом в Петербург, взять письма к знакомым и  товарищам, — пишет в автобиографии Т. Н. Ветвинова-Гольдберг. — Осенью 1898 года с письмами к товари­щам Владимира Ильича, снабженная советами, что читать и что делать, приехала в Петербург и поступи­ла на фельдшерские Рождественские курсы. Письма, адресованные директору Александровского завода (фа­милию не помню) * и Л. Н. Радченко, были переданы мною по назначению. За участие в первой общесту­денческой забастовке я была удалена с курсов и уеха­ла обратно в Сибирь. Уезжая из Петербурга, я увезла для Владимира Ильича и его товарищей заграничную нелегальную литературу и письма…».

(* Возможно, речь идет об инженере Лучинском, служившем в лаборатории  завода. В его адрес шли письма В. И. Ленина и его то­варищей. Не исключено, что это С. И. Радченко, партийная кличка которого — «директор».)

Она помогла двум революционерам бежать из Александровского централа в бельевой корзине. Ветвинова указывала, что об этом факте «есть подтверж­дение в литературе».

В брошюре К. И. Захаровой-Цедербаум и С. И. Цедербаума «Из эпохи «Иск­ры» (ГИЗ, 1926, стр. 77—88)    рассказывается, что они задумали совершить по­бег.

Но    как    бежать,    если тюрьма находится в селе — каждый человек на виду, да и связей никаких в Иркут­ске? С. И. Цедербаум вспомнил, что «…на станции Зима, немного не доезжая до Иркутска   служит  же­лезнодорожной  фельдше­рицей моя добрая знакомая, бывшая петербургская кур­систка Таисия Николаевна    Ветвинова».

К. И. Захарова немедленно «заболевает».  На стации Зима к ней конвойный офицер сам приводит… Ветвинову. Мужчин просят удалиться, и К. И. Захарова посвящает Таисию Николаевну в план предстоящего побега. Фельдшерица поставила на ноги иркутское подполье. Когда двух ссыльных отправляли (без вся­кого конвоя сельским этапом) на крестьянских под­водах, туда же погрузили две бельевых корзины. В них скрючившись лежали К. И. Захарова и С И. Цедербаум. В Иркутске беглецов принял муж еще одной быв­шей красноярской фельдшерицы Илиодор Илиодорович Удимов, В 1905 г. он помог М. А. Сильвину бежать из второй ссылки.

Буквально перед сдачей этой книги в набор я по­лучил письмо от его дочери Нины Илиодоровны. Я пи­сал о ней несколькими главами раньше как об одном из крупных исследователей жизни В. С. Арефьева. Н. И. Удимова сообщила мне, что ее отец, «…уроженец Минусинского уезда Енисейской губерний, за нелегаль­ную встречу нового 1906 года был посажен в Алек­сандровский централ и потом административно выс­лан на родину. Был учителем, в ссылке работал на солеваренном заводе, был секретарем иркутской га­зеты «Восточное обозрение».

«Мой отец,— сообщила Н. И. Удимова,— двоюрод­ный брат Михаила Назаровича Красикова. Их мате­ри — родные сестры. А с другой стороны отцы Михаи­ла Назаровича и Петра Ананьевича Красиковых — род­ные братья. Упоминания о моем отце есть в воспоми­наниях известного ученого… Н. Н. Баранского. В пе­риод близости к революционным кружкам папа был связан с И. А. Теодоровичем… ( будущим мужем Глафиры Окуловой. См. ниже – А.Б.) С 1947 года жил в Ле­нинграде и работал в издательстве Академии на­ук».

В Ленинграде жила  его жена Лидия Иннокентьев­на Удимова. Она последняя из тех, кто работал в красноярских нелегальных кружках конца прошлого века.

В мартовской книжке журнала «Нева»  за 1957 год (стр. 137—138) уже печатались фрагменты из мемуаров Лидии Иннокентьевны. Но что бумага в сравнении с речью человека!

Лидия Иннокентьевна рассказывает, а передо мной предстает небольшая квартирка на Мало-Каченской улице, где жила в Красноярске она, дочь иркутского столяра, Лида Михайлова вместе с сестрой Верой и подружкой по фельдшерской школе Клавой Кокориной. Клава уезжает погостить к родным, а с Лидой поселяется ненадолго очень обаятельная курсистка из Петербурга — Надежда Крупская. Она вместе с ма­терью Елизаветой Васильевной направлялась в ссыл­ку к своему жениху Владимиру Ульянову. Владимира Ильича фельдшерицы хорошо знали, помнили и отно­сились к нему с огромным уважением.

Здесь, на Мало-Каченской улице, в доме Богдановой  (ныне ул. Лебедевой, 53), в комнате фельдшериц, прочитала Надежда Константиновна впервые Писа­рева 5.

Лидии Иннокентьевне посчастливилось встретиться и с Владимиром Ильичей.

Об этом она рассказывала в опубликованных «Не­вой» фрагментах мемуаров (цитирую по рукописи):

«…мне удалось провести с Владимиром Ильичем много часов подряд на борту парохода, совершавшего по Енисею рейс Красноярск—Минусинск. Я ехала туда погостить к родным школьной подруги. Ехала я, ко­нечно, в третьем классе, то есть попросту на палубе. У Владимира Ильича было место в каюте. Совершен­но не помню, с чего начался наш разговор. Помню, что я сразу обрадовалась, узнав его имя, потому что слы­шала о нем не раз. Не помню и всех обстоятельств и тем нашего длинного разговора в светлую весеннюю ночь… Говорил больше Владимир Ильич. Запомнилась его манера говорить и держаться, необычная подвиж­ность, быстрота движений и поворотов и в особенно­сти запомнился жест правой руки, которым он быстро схватывал и крепко держал рукоятку лебедки, возле которой на канатах, брошенных на корме парохода, мы и просидели, разговаривая, всю ночь…».

Я беседовал с Лидией Иннокентьевной и думал, спрашивать ли ее о других фельдшерицах?.. Напри­мер, о Шапир? Ведь эти расспросы заведут меня очень далеко…

«КУРСИСТКА» ГЛАФИРА ОКУЛОВА и другие.

 «…Сестры пригласили всех товарищей, и меня в том чи­сле, к себе в Шошино. Через несколько дней мы всей ком­панией отправились к Окуловым. Глафира Ивановна, под­жидая нас, стояла на высоком крыльце дома. Завидев нас еще издали, она, искренно радуясь нашему приезду, го­ворила своей матери:

— Мама, мама, тесинцы едут, как я рада! Тесиицы едут.

С любопытством смотрел я на огромный, выстроенный из толстых лиственничных бревен «окуловский дом». Рас­положенный на мыске при слиянии Протоки с Тубой, недалеко от деревни Шошино, он очень походил на один из помещичьих домов, описанных Тургеневым. В нем также протекала жизнь, совершенно отличная от жизни кре­стьян.

Основатель его И. И. Окулов, переселившийся из Пермской губернии, много читал и научился на основании самостоятельных геологических изысканий почти безоши­бочно определять местонахождение золотого песка. Выйдя из простых крестьян, он быстро разбогател, сделав очень много заявок на золотые прииски, выстроил паровую мель­ницу — «завод», как ее звали в округе, и вышеупомянутый огромный дом, но внезапно вследствие, промышленного кризиса разорился и уехал в поисках за капиталами в Россию, а затем и за границу.

Его жена, Екатерина Никифоровна, испытавшая в мо­лодости много горя и неудач, не стесняла свободы своих детей, предоставляя им возможность учиться в России и за границей. Постепенно, под влиянием своих дочерей, главным образом Глафиры Ивановны, она превратилась из властной хозяйки дома и золотых приисков в человека, не только симпатизировавшего революционному движе­нию, но и оказывавшего впоследствии, особенно во время колчаковщины, содействие красным партизанам.

Окуловская семья принадлежит к числу революцион­ных семей России. Владимир Иванович Окулов, брат Гла­фиры Ивановны, был расстрелян Колчаком, как комму­нист; А. И. Окулов принял участие в революционном дви­жении 1905 года, а затем (после долгого перерыва в работе) во время Октябрьской революции и гражданской войны работал на Южном фронте и в Сибири.

Старику Окулову не удалось достроить свой огромный дом в Шошиие, который так и остался неотделанным сна­ружи и неоштукатуренным изнутри. Второй дом, меньших размеров, оставался лишь в виде сруба с возведенной на нем крышей. Неудачи продолжали преследовать Окуло­вых. Вскоре после отъезда хозяина сгорела паровая мель­ница, но огромный дом, несколько лошадей, два остав­шихся небольших золотых прииска, штат служащих — все продолжало напоминать о недавнем благополучии.

В описываемое время семья Окуловых, за исключением двух старших сестер-революционерок, представляла собой образец сибирской просвещенной буржуазии. Хозяйка дома, Екатерина Никифоровна, относилась к нам, как к   единомышленникам ее старших дочерей, очень тепло. Ее дом был для нас всегда открыт, и мы встречали у нее самое широкое русское гостеприимство. Окуловский дом оживал летом, когда в Шошино съезжалась окуловская молодежь.

Гуляя по берегу реки Тубы, недалеко от стоявших за­колоченными после пожара зданий паровой мельницы, Глафира Ивановна указала мне на большой старый то­поль, на стволе которого неизвестный рабочий ее отца вы­резал ножом следующие слова, навеянные на него,  оче­видно, заводом:

Все колеса да пружины,

Лишь умей их заводить.

Не придумают машину,

   Чтоб работника кормить.

Эти слова как бы говорили, что и на пустынных бере­гах Тубы, куда начинал проникать капитализм, мысль ра­бочего уже пыталась разрешить вопрос о бедности и бо­гатстве среди людей.

Все мы, политические ссыльные, очень часто приезжали или попросту приходили сюда пешком и гостили иногда по нескольку дней.

В сентябре 1898 года В. И. Ульянов  в Красноярске по­знакомился с Г. И. Окуловой.

Глафира Ивановна родилась в 1878 году в деревне Шошиной, под Минусинском, в семье золотопромышлен­ника. После окончания в 1895 году Красноярской гимна­зии она уехала на учебу в Москву. В ноябре 1896 года восемнадцатилетняя курсистка Глафира вместе со стар­шей сестрой Екатериной приняла участие в студенческой демонстрации в Москве по случаю полугодовщины со дня кровавой Ходынской катастрофы, была арестована и выслана под гласный надзор полиции по месту жи­тельства родителей сроком на два года. В начале янва­ря 1897 года сестры Окуловы прибыли в деревню Шошину.

Глафира, вопреки прави­лам гласного надзора, час­то совершала отлучки из Шошиной в села Тесинское, Курагинское и Минусинск. В свою очередь гостеприим­ный дом Окуловых в Шошиной был местом встреч ссыльных. А. С. Шаповалов вспоминает: «Хозяйка дома, Екатерина Никифоровна, от­носилась к нам, как едино­мышленникам ее старших дочерей, очень тепло. Ее дом для нас всегда открыт, и мы встречаем у нее самое широкое русское гостепри­имство… Все мы, политиче­ские ссыльные, очень часто  приезжали или попросту приходили сюда пешком и гос­тили иногда по нескольку дней».

Окулова окончательно определила свой дальнейший жизненный путь — путь борьбы за победу революции. Она твердо сделала свой выбор между марксизмом и народничеством в пользу марксизма. Ссыльные социал-демократы, прежде всего Кржижановский и Старков, были ее политическими учителями и наставниками. Не случайно первые слова благодарности Глафира Иванов­на выразила минусинской ссылке.

Незадолго до окончания срока гласного надзора Г. И. Окуловой удалось добиться разрешения на пере­езд в Красноярск, куда она прибыла 19 сентября 1898 го­да. Здесь она впервые увиделась с В. И. Ульяновым, о котором ей много рассказывали его товарищи в Мину­синске.

Владимир Ильич слышал много хороших слов о кур­систках Окуловых от Кржижановского и Старкова.

Старшая сестра Глафиры, Екатерина Ивановна, училась в Петербурге на Бестужевских курсах вместе с сестрой Владимира Ильича Ольгой Ильиничной, уча­ствовала в студенческих организациях, бывала на неле­гальных вечеринках. В 1892 году она уехала в Париж, где прожила четыре года, занимаясь общественными науками. Летом 1896 года ей довелось быть на IV конгрессе II Интерна­ционала в Лондоне.

Получив марксистскую зарядку в минусинской ссыл­ке, Г. И. Окулова вошла в группу красноярских социал-демократов, возглавляемых Красиковым. Петра Анань­евича она знала, когда еще училась в гимназии, а тот прибыл из Петербурга под надзор полиции. В городе, где прошли ее гимназические годы, у нее было много знакомых, и это использовалось для расширения сферы агитационно-пропагандистской деятельности группы, за­воевания на сторону марксистов новых товарищей.

По окончании срока ссылки Г. И. Окулова 5 февра­ля 1899 года выехала из Сибири и 16 февраля прибыла в Киев, где учился ее брат Алексей Окулов.  Она посту­пила учиться на курсы акушерок, а средства к жизни зарабатывала уроками. Но ее, убежденную социал-демо­кратку, все больше тянуло к другой деятельности — под­польной, к которой она была вполне подготовлена за вре­мя пребывания в Сибири. Глафира стала вести маркси­стскую пропаганду в рабочих кружках. С этого года ис­числяется ее партийный стаж.

Охранка вела за ней неослабное наблюдение. В де­партамент полиции на протяжении ряда лет поступали секретные сведения о ее местожительстве, занятии и по­ведении. 19 ноября 1889 года, как доносил начальник киевского губернского жандармского управления, Г. И. Окулова выехала в Москву. Затем она отправилась в Петербург, откуда возвратилась в Киев лишь 6 декаб­ря 1899 года.

Накапливался опыт подпольной работы,   расширялись ее связи в революционной среде. Летом 1900 года она побывала на родине, в. д. Шошиной. Встречи с Курнатовским, Шаповаловым и новыми товарищами — Ленгником, Барамзиным явились своего рода отчетом молодой социал-демократки перед старшими товарища­ми о выполнении партийного долга.

По возвращении из Сибири Глафира Ивановна по со­гласованию с Н. К. Крупской, находившейся в то вре­мя в Уфе, направилась для ведения партийной работы в Иваново-Вознесенск. Она становится членом Иваново-Вознесенского комитета РСДРП, устанавливает связи с рабочими и учащейся молодежью, организует доставку и распространение листовок.

Как только начала выходить ленинская «Искра», Г. И. Окулова стала ее горячей сторонницей и активным агентом. Глатт, Зайчик, Заяц, Соседка — под этими подпольными кличками она значится в переписке В. И. Ленина и редакции «Искры» с социал-демократи­ческими организациями в России. С присущей ей увле­ченностью она выполняла различные партийные пору­чения: распространяла марксистскую литературу, со­действовала укреплению влияния «Искры» в Иваново-Вознесенске, Киеве, Саратове, Москве,..  участвовала в организации денежной помощи «Искре». Она была ко­оптирована в состав Организационного комитета по со­зыву II съезда РСДРП.

9 декабря 1902 года Г. И. Окулову арестовали в Мо­скве (это был ее третий арест). После почти годичного тюремного заключения в Таганской  тюрьме (здесь она обвенчалась с И. А. Теодоровичем, арестованным по де­лу Московского комитета РСДРП) ее выслали в Якут­скую область под гласный надзор полиции на пять лет.

Революция 1905 года освободила ее из ссылки. Она спешит в Петербург. И снова партийная работа. На со­браниях ей довелось видеть и слушать  В. И. Ленина.

В 1911 году Глафира Ивановна последовала за му­жем, высланным для отбытия   каторги в Александровский централ под Иркутском. В адресной книге ЦК  РСДРП (1912—1914 гг.), которую вела Н. К. Крупская, появилась запись: «Село Александровское Иркутской губ., Глафире Ивановне Теодорович».

Февральская революция 1917 года застала Г. И. Оку­лову (Теодорович) в Красноярске. Энергичная больше­вичка оказалась в гуще революционных событий, она ве­дет большую агитационно-пропагандистскую и организа­ционную работу в массах, отстаивает большевистскую линию на победу социалистической революции. В эти ге­роические дни подготовки и проведения Великого Октяб­ря Г. Окулова состояла членом президиума Краснояр­ского Совета рабочих и солдатских депутатов и членом Красноярского партийного комитета. Как старейшего и стойкого члена партии ее в августе 1917 года избрали в областное бюро большевистских организаций Средней Сибири, а в начале сентября — в бюро Советов Средней Сибири.

Следует подчеркнуть, что из окуловской семьи актив­ное участие в революционном движении приняли братья Глафиры Ивановны Алексей Иванович и Владимир Ива­нович Окуловы. А. И. Окулов, член партии с 1903 года, участвовал в революции 1905 года в Вологде, сидел в тюрьме, жил в эмиграции, после Февральской револю­ции был членом Енисейского губкома и председателем губисполкома, во время гражданской войны — членом Реввоенсоветов Южного и Западного фронтов, 10-й ар­мии, членом Реввоенсовета Республики, позже — коман­дующим войсками Восточно-Сибирского военного окру­га. ( Жизнь оборвалась в печально знаменитом 1937 году – А.Б.)

В. И. Окулов в 1905 году участвовал в Московском вооруженном восстании, в марте 1917 года вступил в партию, был активным работником Красноярского Сове­та рабочих и солдатских депутатов, в июле 1918 года расстрелян белогвардейцами.

С января 1918 года Г. И. Окулова на советской рабо­те в Петрограде, а затем в Москве, была членом ВЦИК и президиума ВЦИК. Ее фамилия стоит в числе подпи­савших Конституцию РСФСР, принятую V Всероссий­ским съездом Советов 10 июля 1918 года.

Широко известна фотография, на которой Г. И. Окулова стоит со знаменем ВЦИК в руках рядом с В. И. Ле­ниным и Я. М. Свердловым. Это было 7 ноября 1918 го­да во время демонстрации трудящихся.

В годы гражданской войны и иностранной  военной интервенции Г. И. Окулова направляется на политиче­скую работу в Красную Армию. Она была начальником политотдела Восточного фронта, затем членом Реввоен­совета Первой, Восьмой и Запасной армий. В трудной и сложной обстановке тех лет она умело и энергично развертывала партийно-политическую работу, проводи­ла беседы среди красноармейцев, писала листовки, ста­тьи.

После гражданской войны Г. И. Окулова находилась на партийной и научно-педагогической работе, с 1947 по 1957 год была научным сотрудником Музея Революции СССР.

В связи с 50-летием первой русской революции и за активное участие в революционном движении Г. И. Оку­лова была награждена орденом Ленина.

Жизнь Глафиры Ивановны Окуловой, её сестры и братьев — яркий при­мер беззаветного служения  социал-демократической партии, народу.

 


[i] Дом по адресу ул. Штабная, 9

[ii] Дом по адресу ул. Штабная, 2

[iii] Дом по адресу ул. Штабная, 9(оставшаяся часть строения, 1-й этаж)

 

[iv].

 

[v] Антон Павлович Чекальский проис­ходил из многодетной польской крестьянской семьи. Ему в 1898 году шел 36-й год. По специальности слесарь, он работал вместо с женой Марией на текстильной фабрике в г. Лодзи. Там его за­хлестнула волна революционного движения. В 1894 году он всту­пил в партию «Социал-демократов королевства Польского». Жандармы выследили подпольную революционную организацию рабочих города Лодзи, арестовали их и по распоряжению царя сослали в Сибирь на три года.

В конце концов А. П. Чекальскому удалось добиться пере­вода в Минусинск, куда он прибыл 16 августа 1898 года». А. П. Чекальский познакомился с политссыльными округа. В первых числах октября 1898 года он ездил в Тесь, повстречал­ся с А. С. Шаповаловым, Н. Н. Паниным. 

 

 

 

 

 

Архив ЛПА ф4000 оп5ед.хр.3237 Автобиография Т.Н.Ветвиновой в деле персонального пенсионера. Работала врачом в Ленинграде.  Партийная кличка «Таичка»

 

[vi]

Список использованной литературы

А.С.Шаповалов. В борьбе за социализм. М.,ГИПЛ., 1957

П. Н.Мешалкин. Единомышленники. ( о товарищах В.И.Ленина по сибирской ссылке), Красноярское книжное издательство, 1974

П.Н.Мешалкин. Красноярские встречи В.И.Ленина. Красноярское книжное изд-во, 1984

Л.Кунецкая, К.Маштакова.  Крупская. ЖЗЛ, М., «Молодая гвардия», 1974

П.Н.Лепешинский. На повороте.  М., Госполитиздат, 4-е изд. 1955

Товарищи в борьбе. Письма соратников В.И.Ленина 1896-1900 Красноярское книжное изд-во, 1973

Е.Яковлев.  Портрет и время. М., Издательство политической  литературы,1987

Г. Хаит.  Поиск продолжается. Кр-ск., ККИ, 1970

Захарова –Цеденбаум, С.И.Цеденбаум. Из эпохи «Искры», ГИЗ, 1926

Е.Владимиров. ?????

Share this post for your friends:

Friend me:

Оставить комментарий

А ЭТО ТЕБЕ!
Новости сайта

Для расcылки введите свой E-mail:

Архивы
Наши ВКонтакте
Рубрики
Тебе, Web-master!

Наконец-то найдено комфортное, надежное и недорогое решение для профессионального ведения Ваших почтовых рассылок в Рунете - это SmartResponder.ru.

Используйте безукоризненный инструментарий, обучение и мощную поддержку клиентов для наиболее прибыльной работы!

Узнать об этом подробнее >>

Алексей Болотников
Алексей Болотников на сервере Стихи.ру
Вечером деньги, утром – стулья!
Pro100shop
Этот магазин работает на Ecwid - E-Commerce Solutions. Если Ваш браузер не поддерживает JavaScript, пожалуйста, перейдите на HTML версию