Товарная биржа



style="display:inline-block;width:120px;height:600px"
data-ad-client="ca-pub-2387709639621067"
data-ad-slot="3862524761">

You have not viewed any product yet. Open store.
Ваш WordPress будет продавать на автомате!
Skype Me™!

Антон Филатов. ГЛАВЫ ИЗ РОМАНА « БОМЖ, или хроника падения Шкалика Шкаратина»

    Глава II. Легенда первая. 

( в сокращении )

«…Радиомузыка все более тревожила жизнь: пассивные мужики кричали возгласы довольства, более передовые всесторонне развивали темы праздника, и даже обобществленные лошади,  услышав гул человеческого счастья, пришли поодиночке на Оргдвор и стали  ржать». (Андрей Платонов. «Котлован»)

Герой нашего «криминогенного повествования» Евгений Борисович Шкаратин, неприкаянный скиталец, известный более своей кличкой «Шкалик», ищет отца. Так уж случилось: умирающая мама оставила семнадцатилетнему Женьке одно лишь сердобольное завещание, уместившееся в короткую предсмертную фразу: « Найди отца, сынок… Он хороший… не даст пропасть…». Завещание матери стало для Шкалика делом его жизни. Всего-то и слышал Женька Шкаратин об отце: « …Он не русский, , а звали по–русски …Борисом. Фамилию не запомнила… Не то Сивкин, не то Кельсин…Китайская какая-то фамилия. А вот примета есть…пригодится тебе… У него мизинец на руке маленький такой…культяпый. Найди отца, сынок

Шкалик родился пьяным…

Ой-ёй, мой трезвый, рациональный читатель! Не швыряйте нашу  эпатажную книжку в вашем благородном раздражении. Если вы позволите себе несколько больше минут на наше обоюдное  общение, возможно, мы разойдемся с лучшими чувствами по отношению друг к другу. Вы поместите нашу книгу на пианино, между Моцартом и Сальери, заткнете ею отдушину в давно не отапливаемой комнате, либо, преодолев минутный псих, прочтете и эти строки… Мы же, паче чаяния, продолжим наше криминогенное повествование.

А Женька Шкаратин (в то мгновение еще не Шкалик, и даже не Женька), действительно родился пьяным. Правда тошнее водки… Все она, проклятая! Водка, разумеется…

Возможно ли, в очередном борзописном порыве хватаясь за перо, зачинать  горькое повествование  так цинично и откровенно, точно срывая зло на слабом и беззащитном нашем герое? Ан – случилось!  Узнаю её страшную сивушную силу: рассосалась, расслабила и вылезла, как шило из мешка: « …родился пьяным…» В первую же строку, падла! А, впрочем, не все ли равно где и как зачинать вопиющую тему? В честной  компании перепившихся поэтов, в блевонтинном  ли кабаке с отклеившимся названием «…ик», в сибирском «Болдино», на полатях полусгнившего домика, помнящего вдохновенные лица поэтапных политических ссыльных … Каждый зачинает, как может: и легендой, и фактом. Все один конец будет: горькое похмелье от  предварительных успехов.

Наш случай  явился  легендарным фактом.

Мама Нина, отойдя от послеродовой горячки, проболталась  о последних девических опытах женькиной тетушке. Тетушка рассвистела по всей Европе.  Сельской, разумеется. И нам, приступая к хроникальному изложению основных биографических фактов, ничего не оставалось,  как  обнародовать скорбную семейную правду. Какую имеем. Во всех подробностях.

Прозябая на полатях, изучая историческую ретроспективу эпохи развитого социализма, в хламе теорий и анализов новейшей истории доводилось обнаруживать такие, например, перлы:  «…Квасили герои  в  запойные годы. Пили сообща. Точнее, всем совковым сообществом. От Генсека до сексота.  От незабвенного до новорожденного. Режим героических трудовых  буден часто нарушался Торжествами. Торжества включали в себя  партийные,  советские и православные  Праздники и похмелья, семейные и производственные Даты и похмелья, а также  субботние – воскресные Дни и похмелья.   « И похмелья…» официально не регламентировались, но существовали повсеместно и неотвратимо.  Помимо знаменательных Торжеств отдельные личности совкового сообщества позволяли себе отводить дополнительные Гулянья. По поводу и без повода. Последние  в своем развитии доходили до регулярных Запоев. Но это явление было уже оборотной стороной Торжеств. Торжеств, существующих нелегально, противоречащих общественной норме…».   «Так лирике противоречит проза», –  добавили бы мы, выбегая по нужде в студеный декабрь, философствуя  из нашего  прагматичного времени. Кстати сказать:  уже  нестерпимо приспичило прекратить свое первое лирическое отступление от хроникального повествования. И  прекратив, вернутся к нашим истинным  героям.

Мама Нина – женькина родительница –миниатюрная курносая толстушка шестнадцати лет от роду, носившая роскошную русую косу до пояса, а в остальном – лишь  незамужняя и недоучившаяся студентка провинского профтехучилища, еще год назад ничего не знала о таинствах любви и причинах беременности. И, не догадывалась о своей  первородной роли  в замысле нашего повествования. Да и нам не являлись ни  пророк, ни оракул, не вещали полномочные деревенские волхвы о замысле, сюжете, коллизиях и перипетиях  нашего криминогенного повествования. Ничего не предвещало скорбной легенды. Нина полнокровно  жила-была  в самом центре запойного сообщества.  Ухажорила  с сельскими пацанами, чистила глызы из-под коровы, убирала  по субботам горницу.

Её родители угорели в бане, куда моложавой парой ходили дважды в неделю, справляя на независимой территории свои интимные надобности, а заодно и –  помыться. И происходило это не в Крыму, не в  дыму хмельного угара на святую Троицу, а среди самых обыкновенных будней провинциального захолустья. Угорели  бесстыдно-нелепо, ославив себя и своих близких на недолгие сорок дней. Бабушка, на руках которой осталась неприкаянная малютка, протянула недолго и прибралась аккурат в тот день, когда внучке исполнилось шестнадцать. Похоронили миром. А про внучку ненароком забыли. А она и выживала – на  госпособие, да на податки сердобольных соседей. Скоро привыкла. Смирилась. И не было никаких признаков на судьбоносные перемены в её жизни, в селе, или даже в целом мире. А если и были какие-либо необыкновенные обстоятельства, предупреждающие  череду немыслимых коловращений судеб, то едва ли кто придавал им апокалиптическое  значение.

…Приближались осенние Праздники. Общественное Торжество! Первая сопричастность к Компании…  Да что мы водим вас за нос изнанкой пивной  пробки! Не пора ли распочать?…

Нина «залетела»  на урожайной  августовской неделе с  первой же страстной встречи. Тьфу ты!..  гнусный язык… заскорузлое слово… а стиль, слог! Впрочем, если бы мы знали  и умели, нашему повествованию не пришлось бы растекаться водянистыми строчками по туманным страничкам.  Немало погрешив против истины, можно было бы здесь раз и навсегда  оговориться, мол, не было у Женьки  отца – в прямом смысле слова. А в противном – переносном – не повезло на пап.  Папы – все, как один – Вадим с лодочной станции, любитель пивка и загородных заплывов; папы Гриша, Юрок и  Витёк, спустя рукава  воспитывавшие Женьку на втором, третьем и пятом году жизни; и главный папа –Саша   Шкаратин, усыновивший и давший свою фамилию отчим, не состоялись в высоком своем предназначении.  Так и не признал в них Женька  своего родителя. Папа Вадим не наблюдал сына. Бесцеремонно вошел в женькину жизнь, перетащив с лодочной станции желтый чемодан с «приданным», но самого Женьку так и не различил среди суеты повседневного житья. Ну разве что отодвинет небрежным движением пацана, вертящегося под ногами. Ну разве что хмыкнет в ответ на просьбу завязать шнурок.  Папа Гоша, напротив, не давал жить своей активностью: он не говорил, а покрикивал, не просил, а требовал, не слушал, а сам отвечал на собственные вопросы, придавая им значение приговоров. Правда, ужас, с которым Женька переживал присутствие нового папы, длился лишь до первой затрещины, которую без причинно закатил «сынку» и которую захватила мама Нина. С другими папами повезло больше. Они, в меру собственной состоятельности, пытались соответствовать понятию «отец», поучая и делая подарки, признавая семейные узы и даже гордясь обращением «папа».

Но маниакальные поиски  истинного отца,  и  установление возможного  отцовства, неожиданно для нас самих, обрело на страницах повести  черты подвижничества, породило заветную, навязчивую, фанатическую мечту. А ведь  Нина, или же  Женька, уродившиеся  в свое время и в своем  месте, не отмеченные  знаковым событием судеб, или хотя бы родинкой на приметном месте, могли бы в момент художественного вдохновения автора  чихнуть, кашлянуть, или по иному как-то отпугнуть идею произведения и  в один миг загубить замысел.  Не чихнули, не кашлянули… И строка, которую пробегает ваш глаз, самое реальное тому подтверждение.

У родильной постели несмышленой роженицы,  в ночь появления в бренный мир запойного Провинска нашего избранного  героя, не было ни души.  «Чижолая» на живот Нина до последа не верила в свое возможное предназначение. О-да! Она приблизительно знала о таинствах появления на божий свет новорожденных младенцев,  о жертвенной роли женщины – родильницы. Но чтобы это случилось с нею?!!

Обретенный житейский опыт подсказывал ей всю трагичность положения и грядущие обстоятельства развязки. Младенец!  Безотцовщина… И главная неотвратимость – роды. Да и все последующие пеленки-сопленки… И только одно лишь чувство – необъяснимая тайная радость, изредка внезапно переполняющая  члены,  от сердца до селезенки – на счастливый миг возносила юную женщину в космос блаженства и торжествующего ликования. Всепобеждающая сладость материнства!.. Ей не было меры.

По случаю всенародных Торжеств  природа ликовала. Город Провинск  благоухал в улыбках.  Полуденное солнце нещадно палило опьяненные радостью праздника лица улыбчивых провинцев. Как хорошо-то, девочки! А мы не девочки! Все равно хорошо! Парочки, семейные стайки горожан валили на площадь  Пушкина. Здесь, в старой части города, по  наезженной традиции, каруселился главный кураж Торжества. Всюду висели красные плакаты, вызывающие бодрость, радость и партийность. Торговые столы угощали  мясом, пивом и крашенными кренделями. Самодеятельные артисты  во всех углах потешали номерами художественной самодетельности. Народ угощался, глазел и веселился! Лишь немногие, идущие в правильном направлении, раздражались идущими супротив.  Неуемная радость  большинства  удручалась единичными  отщепенцами. Возможно, и  в веселом воздухе таилась какая-то неосмысленная грусть, как хмурость   в изредка набегавших тучках, наводящих досадную  тень на  плетень. Возможно, в наскучивших кабинетах устало хмурили лбы отцы города, вынужденные пережидать очередную плановую  стихию, да некуда было им деваться.  Не вливаться же в нестройные ряды торжествующих трудящихся, вызывая  нездоровый ажиотаж любопытства  и патриотизма!

Одни лишь стражи порядка, очно  наблюдающие Торжество со стороны, скучно зевали в ожидании своего часа. И даже красные плакаты не вызывали в них беспричинной веселости.

Нина, выспавшись до обеда, поспешила в народ, одна-одинешенькая. Эти «проститутки  сокомнатные», Юлька с Оксаной, улизнули утром в свою деревню, к маманькам да хахалям. Не торчать же в общаге в столь знаменательный день! В деревне  происходили те же праздничные события, только на  колхозном уровне. Нина же, сирота безродная, в свою деревню езживала только за пособием.

На мосту за Ниной увязался Гришуня, «чувак» из кульпросвета. На «кульковских» танцах, куда девчонки из «сельхоза» иногда проникали на праздничные вечера, долговязый Гринька иногда приглашал на шейх. Руки его, самозабвенные танцем, неосторожно касались нинкиных прелестей.  Ой-ё-ёй! Нина теряла равновесие духа. А иногда и – тела.

–              Ты куда? – для поддержки разговора спросил парень.

–              А ты? – не растерялась Нина.- Может, на рыбалку?

И  молча пошли рядом, составив еще одну людскую стайку спешащих на Торжество.

–              А  де другие чувихи? – модно спросил Гришуня, имея в виду, очевидно, Юльку с  Оксаной.

–              А я знаю? – не ласково обошлась девушка.

Возле церкви, под сенью тополевой аллеи, дурманящей ароматом прели и потоками солнечной пестроты,  Гришуня приобнял спутницу за плечи. Нина сомлела, но виду не подала, и  руку решительно  не отвела.

–              Хочешь мороженое? – напрямик спросил парень строптивую диву.

–              Хочу, – так же прямо ответила дива, слегка помедлив в речах. – ты, что ли,

угостишь?

–              А хоть бы и я.

И они – парочкой – молча устремились к мороженице, встали в длинную очередь.

А город гудел по случаю долгожданного всенародного Торжества, как  разгоряченный духовой оркестр! Барабанный гул, радостные людские вскрики и бравурные обрывки патриотических гимнов взметались ввысь! Красные флаги гордо трепетали на древках совместно с красными флагами на здании Горсовета.  Одни лишь воздушные шары, наполненные углекислым газом людских выдохов, волочились по асфальту и громко – на потеху – лопались. И было это Торжество единым  живым организмом,  развязно требующим зрелищ и хлеба, хлеба и зрелищ, будто бы без  этого  разнузданного чревоугодия не  браво реяли красные флаги и не  бравурно гремели гимны.

Толпы шатающихся горожан, как ртутные лужицы,  перетекали по площади, отыскиваясь    и сливаясь в хохочущие  группировки старых  знакомых и друзей, сообща  глазеющих на массовые зрелища. И вновь растекались в поисках невиданного и необычайного. Привлеченные гамом птицы, эпидемически  заражались людским азартом  и возбужденно  обсуждали всеобщее сумасшествие.

Самая большая группа горожан толпилась у стола,  разыгрывающего беспроигрышную лотерею. Иногда здесь взрывались восторженным хохотом, выиграв погремушку, безделушку,   либо портрет партийного вождя.

– Пошли ко мне в общагу? – Ласково пригласил Гришуня «чувиху», аппетитно поедающую мороженное. Она аккуратно  вылизывала серую стенку стаканчика  и не спешила с ответом. – У нас никого нет. А на вахте Егорыч сидит, он с утра квасанул бражки…

-Не-е…- подумав, отказалась девушка. – Я беременная.

Гришуня стыдливо оглядел ее аккуратненький животик, прикрытый пестреньким сатиновым  сарафанчиком, и,  ничего не обнаружив, недоверчиво улыбнулся.

–              Ну и чё…беременная… А мне какая разница?

–              Ты чё, чувак, за дуру меня принимаешь? Сказано –  беременная, значит, не могу я по общагам шариться.

–              Да ладно…  А ты чё – замужем?  Или понтуешь?..

–              Не твое дело.  А хоть бы и замужем.

–              Да ради бога!.. А де муж?

Нина аккуратно смяла стаканчик от мороженного, отбросила его к забору, и независимо побрела сквозь толпу. Гришуня  неотступно  следовал по пятам.

– Нинель, а Нинель… Я сохну по тебе.  Айда, с родителями познакомлю?

-Ещё не хватало! Сказано – замужем…

– Понтуешь… я все про тебя знаю.  Мне Оксана с Юлькой  разболтали. Не веришь?

– Верю –не верю, тебе –то что? Замужем –не замужем… Я не от тебя беременная! Успокойся, Гриня… Чё ты, как маленький…

-…принц, что ли?

-Ага, вроде того.

– Маленький Принц – козырный чувак. Он был в ответе за тех, кого случайно…приручил. Ты читала?

-Ещё чего?!.  Какой ещё принц? Гриня, ты с Егорычем – не того, случаем?.. Не хватанул бражки ?  Смотри, загребут в КПЗ.

Обескураженный Гришаня молча следовал за горделивой подружкой. И уже не было уверенности в успехе, не веселило царившие вокруг Торжество, не имела смысла даже дальнейшая красота окружающего мира. А и правда: в воздухе царило  монотонное безобразие гула и гармонии, а по земле с обрывками газет  волочило усталую  праздность. Гришаня шел не в ногу.

– Нинель, а Нинель… а кто он, хахаль-то твой? Ну… отец…то есть…ребеночка?  Может, я… все же?

-Сказала же!..  И не лезь в душу! Чё ты липнешь? Иди в свой кулек, Мук… маленький! – и она заторопилась, уходя сквозь толпу, от обескураженного парня. И смылась с глаз. Он посмотрел ей в след, зачем-то пересчитал мелочь в кармане и тоже растворился в толпе. Нина, тронутая за живое и бередимое, с обнаженной  тоской в сердце, не испытывала ни радости, ни торжества.

А торжество набирало обороты! Мужи, изрядно хватанувшие  «бормотухи», продававшейся  на розлив и потому называвшейся в народе  «рассыпухой», куражились своими талантами. Кидали пластмассовые кольца   на длинный нос фанерного Буратино. Качали между ног двухпудовую гирю, Бегали в мешках. Победителей ждали признания жен  и призы от спортсовета. Признания и призы были, как водится, символическими. Но лавры победителя – окрыляли.

– Люсьен, а Люсьен…- канючил иной победитель, – накати на стакашек, а?

– Я-те накачу…  Нос красный как у Буратины будет. Тебе  дали  соску, вот и соси.

И весело хохотала над удачной метафорой.

– Товарищ, победивший на подушках, подойдите ко второй палатке! – кричал хриплый рупор.

-…желающие на роль марионеток! – вырывалось из цветастого балагана.

-…бидоны…бидоны…тазы для бани…

-…кто по-бе-дил на по-душ-ках? – надрывался равнодушный хрип.

Нина бороздила толпу. На деревянных подмостках девчата из агитбригады  исполняли  популярную песенку. « Если тебе одиноко взгрустнется…» – и попадали каждым прочувствованным  словом в изнывающее сердце нашей слоняющейся героини. Процеживая рассеянным взглядом пестрый калейдоскоп крикливого праздника, сквозь влагу глаз она  бессознательно  что-то искала…Лицо, образ, облик….Наверное, тот единственный,  дорогой ей, образ…Может быть, туманное видение, секундный миг счастья, которые опрокинули бы напрочь этот безразличный и бессмысленный, куражливый  мир.  «…Если  судьба от тебя отвернется…»… Сердце разрывалось от таинственной  силы, вызывающей то сладкую истому, то слезливый спазм, а вовсе не  боль и не муку.  Смахивая слезы,  Нина чему-то даже улыбалась. Вдруг это случится! Вот-вот произойдет необъяснимое чудо и он, её…парень…любимый, драгоценный, а главное, такой близкий, такой  желанный… Как это может случиться?!! И все-таки пусть…пусть… пусть!  сбудется её радость! Иначе… эти слезы задушат её.

Среди кружка городских бардов, притулившихся на углу площади, под тенистой сенью тополей и акаций, опять и опять голоса  кричали о том, как «… шептали грузчики в порту…». Внезапно из этого кружка на Нину выпала бойкая желтоголовая блондинка.

-Нинель, как я рада! Никого из наших… Ты была на перетягивании каната?… А я здесь с Минькой Носовым. Он башли зашибает на баяне…Слушай, айда с нами на  …на…  В общем, пойдешь – не пожалеешь. Ой, какой  сарафанчик! Где ты шляешься?!.

-А я тут с Гришаней бродила. Надоело все. Ты наших не видела?

-Каких ваших? Ты чё, чувиха?  … Все же в деревне.

-Да знаю.. . . А куда пойдем?

– В парк. Там танцы. – И Верочка Шиверских, как звали блондинку, беспечно поиграла бедрами.

-Не. – Нина скисла. Она вдруг почувствовала непривычную усталость.

Хотелось немедленно присесть, или даже прилечь. – Я до дому…

Внезапно появился Минька  Носов. Прежней обаятельной персоной. Ежесекундно теряющей форс.  Без баяна. Глаза его судорожно метались по лицам, точно запрещенные газовые фонари. Не заметив  ничего подозрительного  и даже  живописного образа Нины, он молча схватил Верочку и поволок ее в аллею.

– Ой, Минька… Нинель…

Нина пошла за ними. Минька вынул из пазухи что-то желтое, перехваченное  тесемочкой.

-Спрячь! – И бесстыдно стал совать сверток под подол Верочки.

-Ты чё! Чёкнулся!- Верочка стыдливо оглянулась на Нину. Сверток аккуратно свернула и положила его в прорезь платья, под лифчик.

-…В парке…за ракушкой…счас  давай, блядь, отсюда.– Он бормотал явно с перепуга. И так и не заметив Нину, скачками убежал.

-Чё это с ним?

-А я знаю?

-А что он тебе дал?

-Форцовщик несчастный…

Девушки недоуменно глядели друг на друга, пытаясь оценить ситуацию. В ту же минуту

рядом раздался знакомый  свист, и два человека в милицейской форме пробежали следом за Минькой. Девушки, не сговариваясь, почуяв не доброе,  поспешили обратно, в толпу. И это был их роковой шаг. Стоявший позади милицейского оцепления капитан, окликнул их и жестом пригласил к себе.

Неожиданно Верочка попятилась и попыталась бежать. Но сержант из оцепления в два прыжка догнал ее и заломил руки. Нину тоже  взяли под локти и не ласково повели к печально-знаменитому в городе автомобилю –  ГАЗу из КПЗ. Хоп! – И студентки мигом оказались в одной компании с разогретыми «бормотухой» клиентами вытрезвителя. Их приняли весело и сочувственно: а как же иначе?

-А вас-то за что, девки? Вроде не выпимши…

– Небось, за анекдоты про Хруську?!

– …песенки про Кубу!

– Да ясно: шлюшки они!

Лечащий смех,  сочувствие и сарказм как нельзя тесно уживаются в одной компании. А предвечернее остывающее солнце щурилось сквозь купола Спасского собора. И провинские горожане, утомленные Торжеством и весенней солнечной радиацией, растекались по улицам и переулкам. Домой… домой, к вечернему столу и мягкому креслу.  К вечерним новостям из хриплого репродуктора. К соблазнительной супружеской постели.

Время и нам отбросить ненавистное перо, брезгливо прошествовать по черновикам   к кухонному окну. Здесь, за плюшевой занавеской, нас ожидает ополовиненная праздничная норма. Праздник – он и в Африке праздник! Хотите… на брудершафт?..

Глава XX.   ХАЛЯВА

 

 

 

« Уже слепец кончил свою песню; уже

снова стал перебирать струны; уже стал

петь смешные присказки про Хому  и

Ерему, про Сткляра Стокозу.., но старые и

малые все еще не думали очнуться и дол

го стояли, потупив головы, раздумывая о

страшном, в старину случившемся деле.»

Н.В.Гоголь « Страшная месть»

 

 

 

 

Шкалик снова нашел работу. Как снег на голову обвалило. Неприятно, а прибыльно.

За неделю до этого чрезвычайного события ему приблазнился провидческий сон. Чудно! Приснится же такое…

Он очнулся тем благодатным утром в своем теплом подвале. Оставаясь в забытьи , между пропастью и вечностью , в состоянии аварийной загрузки , когда еще мозг не решил, что выбрать: возврат к реальности, или виртуальное блаженство, Шкалик внезапно ощутил первобытную радость. Давно уже господь не играл с ним в эти …штуки. И, не открывая глаз, глупо улыбаясь в предутренней темноте, Шкалик смаковал это …чувство. « Укрепи и направь! – вспомнил он эротическую молитву. И   раз за разом , блаженствуя,  повторял – укрепи и направь!».

В ночном забытьи, в сонном своем  видении, он ощутил  себя в крахмальном! воротничке. И в белоснежных манжетах. Немного жало горло. Немели руки.

На государевой службе в департаменте было ответственно и жутковато. В каком именно департаменте, в какой должности –звании – понять не довелось.  Явно не чекеровщик – стропальщик…

Он сидел ТАМ, в белой  комнате, за СВОИМ столом, на СВОЕМ стуле.  На столе стоял графин с …ВОДОЙ. И звонил телефон, точно колокол Спасского собора. И надо было снять трубку. Но именно этого автоматического навыка Шкалик не имел и,  как ни силился, совершить не мог. Он трепетал, словно вольтова дуга, между ответственностью  и честолюбивым желанием. А за спиной ходили другие Накрахмаленные Воротники и…и Женщины.  А  за спиной ходил сладкий шепоток, весь смысл которого умещался в одно  короткое, но блаженное слово « шеф».

Однако, когда-нибудь все, кроме покойничков, просыпаются. И « шеф» Евгений

Шкаратин, возвращаясь от сна к своей привычной земной роли, не хотел открывать

глаза и упускать миг блаженства. Хотел умереть. Просто распылиться. Исчезнуть в мире сна.

И тогда господь послал ему …это чувство. Для поддержки штанов!

Сон сбылся! Ё –  моё! На Шкалика обрушилась халява. Надька Гурина притащила в подвал огромную пачку агитлистов за движение «Отечество». Она горячливо убеждала Шкалика в благородстве предстоящей миссии. Выборы! Очередное вселенское потрясение!

А какая казуистическая канитель!..

Листки надо разложить в почтовые ящики всех живых и мертвых горожан. В течении одной ночи. Скрупулезно.  Оплата наличными –  из рук самой Надьки. По результату – возможно продолжение деловых « сношений». Но, главное, производственный акт  сравнительно-честного разложения листков, позволял Шкалику – нет, вы только вдумайтесь! – позволял нашему криминогенному герою, как и любому другому посвященному в Дело, считать себя АГИТАТОРОМ и быть ЧЛЕНОМ.

Россию охватила демократия! Власть пробудившегося  большинства. Золушка всех случившихся революций. И кузина парламентаризма.

Шкалик навсегда забыл, когда он был в последний раз членом чего-нибудь. И успех

предприятия, предложенного Гуриной, сулящий  аккордно-сдельную халяву, будоражил в нем основательно забытое чувство партийного товарищества. Член движения!.. Воистину, вещие сны – сбываются.

Агитационные листки лежали аккуратной черно-белой стопкой  на заплеванном бетонном полу подвала. Их девичья невинность обнадеживающе контрастировала с мраком

подземелья. Наступала сакраментальная ночь. Шкалик готовился.

 

Столичный мэр учредил « Отечество». Некий политический ветер. Или туман. Стихию, надо сказать,  привнес на застоявшееся политическое поле.

Известным ветрам планеты – цунами – люди присваивают человеческие имена: чтобы помнили. Давно уж и безвозвратно катаклизматические воронки развеяны во вселенском просторе, а  подрастающие  дети временами  вспоминают страшный миг, «когда папу унесла «Луиза»…

Новое российское движение тоже назвали именем собственным. “Отечество”!

В холодной войне лысолобых и покрытолобых вождей  вновь учрежденное движение – движение страстей, амбиций, или несбыточных надежд – попало на благодатную политическую  почву.  Лавиноподобно  оно двинулось в другие столицы и  в губернские города, инерционно – в провинциальные уголки . Видно,  хорошо была вспахана многострадальная  российская территория, если семена политического центризма взошли повсеместно и споро, угрожая ураганным урожаем.

В Провинске политикой занимались семь человек: мэр, социолог, три бывших коммуниста и сумасшедший старик. И только последний занимался этим профессионально.

Старик Водалевский вряд ли был  сумасшедшим. Он искренне и одержимо  вожделел революций, жаждал перемен. С первой перестройки  последовательно состоял во всех Исполкомах вновь учреждаемых партий, союзов и движений. Произносимые им эмпиризматические речи, не носили содержательного смысла, но существенно украшали форму косноязыких заседаний. Он начинал на безупречном русском, слегка  украшая его грузинским акцентом.

– Уважаемые коллеги, товарищи, друзья! В своей неоправданно краткой речи я хотел бы обратить ваше слегка зазевавшееся внимание по существу вопроса, поставленного во главу угла повестки заседания.  У меня есть что сказать , но…не в чем».

Приводил много выдуманных примеров из личной жизни, каждый раз все более упрочивая свой политический вес. « На этапе разработки концепции реконструкции и социального переустройства  территориально-производственного комплекса юга нашего края ваш покорный слуга  достойно служил в управлении капитального строительства». Его ровная , слабо эмоциональная речь, завораживала. Хотелось верить, выйти  и покурить. Заканчивал  Водалевский традиционно бытовым слоганом на языке великого Гёте. « Их шрайбен  аухвидерзеен майн кампф».

Социолог жил жертвенно и уничижительно.  Он пожертвовал семьею, рабочим  местом,  душевным покоем и прочими  благами  провинской цивилизации  пустому делу: местной беспринципной политике.

В поисках достойного  вознаграждения за оппозиционные взгляды уничижался до выборной демагогии и  разноцветного сепаратизма . Свою Утопию о социальной панацее, зашифрованную  слоганом «

Обратная Связь», лелеял, словно невинный квазимодо  распутную эсмеральду. И она, распутная, отвечала ему взаимным чувством.

Коммунисты были разного толка. Большевик, реваншист и пламенный патриот. Их

объединяли народные чаяния и страдания. Разъединяли они же. Неисповедимы пути твои, господи!

Политика мэра заключалась в подавлении всех других политик.

 

Ах,  милые провинциальные уголки! Заброшенные деревушки, запылившиеся города. Столичные страсти докатывались сюда, как волны затухающих колебаний, побуждая легкое волнение. Вулканические проявления большой политики доносили только пепел да острый нашатырный запах вольного ветра . И ничто, кажется, никогда не способно было разрушить это корреляционное равновесие.

 

Выходя в ночь, Шкалик  « принял на грудь». Не из озорства – для храбрости. Помнил:

их  брата встречают по одежке, а провожают по морде. Чувство страха – среди других человеческих качеств – давно притупилось в нем , едва не до полной атрофии. Но инстинктивное опасение за успех нового предприятия периодично ворохалось в печенках-селезенках. Говорят, чаще стали убивать ночных бедолаг, грабить редких прохожих, насиловать особ обоего пола. Говорят, деклассированная молодежь лютует от безысходности. Говорят, организованные банды…

Когда-то Женька Шкаратин знал ночную жизнь городка лучше заслуженной проститутки. Но сейчас « ситуация вышла из- под контроля».

Шкалик вышел через мост, в старый город. Это был его объект. На других «зонах

влияния» работали  коллеги. Он знал многих. У них была общая связная – Надька Гурина.

На северной меже «зон влияния» он соседствовал с Пыжом  – тезкой Пыжовым. На южной –

с Натахой  Мандамадонной. Как ее по фамилии  – Шкалик не знал. Однажды он привел ее в подвал на Ботанической  улице и – покаялся. Она поселилась здесь навсегда, а Шкалика вынудила сменить место проживания. Ох и …знойная блядь!

Заступив на объект, Шкалик  в состоянии лихорадки стал бросать по почтовым ящикам два-три листа. Пальцы плохо слушались, в глазах рябило. Шкалик впервые осознал. как  несладко добывается нелегкий хлеб профессиональных политиков. Сравнимо, пожалуй, с проходкой канав вручную.

Избавиться от пачки в полторы-две тысячи экземпляров было сегодня делом всей жизни. И не легким делом. Ну, что же, с кем  поведешься – так тебе и надо. Гурина угрожала

выборочно проверить результаты выполнения контракта и либо выдать премиальные, либо

недодать …штрафные. В конце концов, дело не в деньгах, и не в их количестве, но в …Движении.

Шкалик свято верил в свое ЧЛЕНСТВО.  Может быть, это и есть путь наверх , к возвращению. Но листки продолжал бросать, не утруждаясь пропорциями. Надька – своя.

На ней негде ставить пробы. Завтрашний день, приносящий пищу, пока не брезжил. И Шкалик

действовал нервно и решительно.

Скоро дрожь прекратилась. Было приятно брести по пустынному мраку избирательного округа. Прохладный августовский морок, опускаясь на город, прижимал к земле одинокую фигуру агитатора. Она, согбенная, словно лунный блик, скользила по закоулкам,  совершая свою просветительскую нужду. Шарахавшийся из подворотни кот, или иной неопознанный шорох, ненадолго тормозили движение миссионера из « Отечества». Выстаивая в темном углу, он страстно мечтал поскорее закончить и…принять.

На исходе рабочей смены  Шкалик совсем раскрепостился. В почтовый ящик ,и просто между двух штакетин ,он вкладывал уже по пять-шесть листов и готовился к победному завершению, когда случилось нечто невероятное.

Потеряв, очевидно, бдительность, на темном перекрестке улиц – грудь в грудь! – Шкалик  неожиданно столкнулся с батькой Щетинкиным. С памятником в папахе! Да-да, с тем самым  легендарным командармом партизанской войны!  Так показалось в первое мгновение. Сшибка произошла внезапно и удар был так силен, что Шкалик припал на колено

и выронил оставшийся пакет агитационных листов. Они веером рассыпались по асфальту.

-Ты чё, гум –моза?!. – крикливо  и приглушенно вопросил « памятник» , словно у него перехватило дыхание. От неожиданной сшибки он тоже упал  на оба колена. – Зенки, бля, за – а-лил?

Из тысяч голосов Шкалик узнал бы этот милый фальцет. Из сотни тысяч определений выделил бы эти «гум-мозу» и «бля», пропитавшие насквозь всю человеческую сущность

старого «закадыки»,  корешка и сподвижника Мишки Ломоноса. Шкалик, как при лампе в сто

свечей, разглядел знакомую папаху и поломанный – сбитый набок – нос.

– Ты чё, Лом! – обрадовавшись , опускаясь перед Мишкой на второе колено , – своих не узнаешь?! –  завопил Шкалик.

«Памятник» растерянно остолбенел. И, словно слезая с постамента, скованно попытался  подняться.

-Ты…Женька? – нерешительно спросил он и, высвобождаясь от шока, снова завопил:

– Ну ты меня кан – танул, гуммоза прелая! Ты куда когти рвешь? Чё это у тебя?..

Банк, блин, взял?

– Я, Лом…это же я! А ты откуда пылишь? Какой на хер банк…- в такт Мишке отвечал

Шкалик. – Я же, Миша, халяву надыбал! Постой, а чё мы сидим…на карачках?

И они поднялись с колен, словно воспарили над тротуаром, над этим темным городом и над собственным  испугом. Заповедный лес дубоподобных страхов рассыпался в долю мгновения.

Блаженное тепло адреналина, точно стакан водки, принятый натощак, прокатился от голов

до пят наших ночных героев. Они нюхом и осязанием ощутили реальный мир во всей его

прелести и гармонии.

-Я же тебя за памятник принял, Лом! – вдруг вспомнил Шкалик. – Думал, у него

крыша поехала…

– У тебя, у самого, видно гуси гуляют. Какой памятник? – Кореша отряхивали колени.

– Какой – какой… В папахе, как у тебя…Щетинкин  называется! Там стоит, напротив ФСБ – и Шкалик показал куда-то во тьму.

– Этот, что ли?- уточнил Ломонос, показывая в противоположном направлении.

– Ага, он…-оглядевшись,  узнал Шкалик. И переменил тему: – А ты чё здесь шаришься, как кот мартовский? Вроде, не март.

-А ты?

– Так я же говорю: халяву надыбал…За « Отечество» призываю, за движение то есть.

– За отечество? Погоди, ты чё меня ,гумоза , кантуешь? Мозги паришь…Это у тебя что за прокламашки?

Шкалик стал собирать листки. Ломонос наступил ботинком на последний.

– Колись, Шкалик. Кто это у  тебя пропечатан?

– Не знаю. – чистосердечно признался Шкалик. – Не читал.

– Опять впариваешь…Темнишь, значит. А я с трех раз  догадаюсь. Усек я! Ты на «

Медведя» работаешь, а? В деле, да? Не блейфуешь?

– Не – приходя в себя, обретая вес и статус, Шкалик доходчиво обьяснил – На «Отечество», на центристов, значит.

– А я на Медведя! – вдруг не менее важно признался Мишка.- на КПРФ! – И он вытащил откуда-то из темноты, словно важный вещдок, помятую кипу газет.

– Постой-постой, –  заинтересовался Шкалик ,-  это на какого медведя? Где чемпион,

или где…этот?

– Какой чемпион? Ты чё, центрист, газет не читаешь? На, читай, – и он сунул в руку

Шкалика ветхий ком газетной бумаги. И тут же переменил тон, – погоди, Женька…а какой

у тебя тариф? И чем платят? Токо не ври, мне прицениться надо.

– Стабильно, – зачем-то соврал Шкалик.- наш политсовет Прогиндеев в авторитете .

Он  ворованными ранетками платить не станет, исключено…

– Значит, наликом…- разом поникнув, резюмировал Ломонос.- Везучий, ты, Шкалик.

Видно в детстве дерьмо ведрами ел…Ты как на халяву-то вышел? Кто тебя в движение привел?

– Так Надька же Гурина. Она и Пыжа, и Соболя… Мандамадонну.

– Погоди…ты что-то путаешь. Это меня…Гурина! Она же за КПРФ!

– …И меня. За « Отечество»…

– Вот…проститутка…политическая! – искренне чертыхнулся Мишка.- Сепаратистка долбанная. На два фронта работает, значит.

– А, может, она к вам…засланная, а, Лом?

– А, может, к вам, а, Шкалик?

–  Так а, может, у нас платформа …общая? Ты программу-то освоил, Ломоносов?

– Наша платформа всем известная: землю – крестьянам, фабрики – рабочим…Банки под  контроль Политбюро. А у вас, центристов, ни хера не поймешь! И землю, и фабрики, и банки – все в Центр, в Москву, значит…

– Не…Погоди…

Приятели вышли из темного угла, и углубились в процесс постижения общности политических платформ. По пути они выбросили в урну оставшиеся агитационные листки и газеты.

А над городом уже проявлялся сиреневый сумрак рассвета нового утра. Влажный воздух, напоенный томительной  прелью ранней осени, тонко смешиваясь с пряным запахом кондитерской  ванили, мог бы свести с ума целый мир горожан города Провинска. Но ранний утренний час оберегал сонное царство от помрачения. И не единым знаком, ни самым малым намеком не омрачал картину восходящих событий грядущего дня.

Глава XXI   НА В О Д Н Е Н И Е

“Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер. Уму непостижимо, что он вытворял.” (М. Булгаков “Похождения Чичикова”)

Непредсказуем вешний паводок. Бедово притубинское наводнение. Полая вода, веселая и пугающая, затопляя припойменные террасы, холмики, защитные гидротехнические сооружения, наступает незаметно и тайно – широким фронтом. Неостановимая силища!

Кажется, стоит мутная вода, лениво плескаясь в привычные очертания берегов, играет прибрежной пикулей, пляжным песком и плакучей ивой. И нет – не водится! – в ее бесхитростной игре лукавых и угрожающих замыслов. Ан, только кажется.

Мощная, распирающая масса, вызревающая холодной лавой где-то внутри, в мутном

омутном русле, неуловимо и неуклонно пожирает жертвенные пяди суши. Пядь за пядью

пропадают из виду осокори, кустарники, взлобки высоких берегов. Сливаясь позади обойденных препятствий, водные потоки завихряются в жуткой куражливой игре. Тонут былинки, бурьяны, заполнятся игривой водой низинки, овраги, ямы, карьеры….Вот-вот и

наступит, кажется, миг последнего предела, мгновение перевеса, некий стихийный баланс.

Ан, не наступает! И следует за очередным мгновением –  новая полнота событий. Вода, вода,

куда ты ширишься, шальная?

Змеиный шелест широких водных потоков, вышедших за древние русловые преграды

и ново насыпные защитные дамбы, порывисто, словно эхо лесного шума, занимал постройки

притубинского селения. Обреченное на затопление Ошино, с недоуменным и крикливым

укором, переживало стихию.

Подхвачены и увлечены водой дровяная щепа и поленья. Погромыхивает, волочась

вдоль забора, ржавый жестяной таз. Мгновение – и все это залихватски закручивается  в во-

ронку над створом погреба. Подняла, понесла прелую солому навозных куч, в мгновение ока

замыла рано вспаханный огород, сбила с ног насмерть перепуганного телка. Подняла, понесла,

сволочила.…Загуляла полая вода!

Шкалик Шкаратин заводил трактор. Старенький ЮМЗ, тянувший свой колхозный

срок, был с причудами, неизвестными новому трактористу. Чих – пых, пара выстрелов в глушитель и – никак. К судорожной спешке Шкалика присоединиться не спешил: бузил.

Шкалик – по колено в воде – в плавающем гаражном хламе вылавливал что-нибудь похожее

на бечеву. Вода студила ноги-руки, вертела с трактористом шашни. Гос-споди! За что спо-

добил нашего героя этой паводковой ситуации? Разве несть числа иных наказаний за грехи

его тяжкие? Зачем и воду – это истинное твое благо – надо обращать в катаклизматическое

зло?

Наконец, зацепив что-то подобное телячьему хвосту и удачно рванув маховик

пускача, Шкалик завел трактор. В тот же момент шкаликовы ноги обвило обыкновенными

конными вожжами. Чертыхнувшись, наспех собрав вожжи, новый артельский тракторист

Евгений Шкаратин с гармонически – верным прозвищем Шкалик – направил бег трактора

самым коротким путем в село. Поздно было и заправляться, и проверять сцепку с

тележкой.» Авось, вывезем»- решил Шкалик.

По взгорку он гнал, не обращая внимания на буераки и рытвины. «Авось, авось…»

Влетая в Ошино, сшиб окольный плетень и едва не задавил Саламатиху. Старая, точно в

угаре, кинулась наперерез, тряся узелком в руке.

–          Ты че?!- грозно заорал Шкалик, осадив галоп трактора, запрокинув голову в окно-

–          Ты куда прешь, модель несчастная? А?..

Саламатиха, не обращая внимания на ехидство, бросилась к тележке, попыталась вскарабкаться

по водилине на борт. Однако, испуг и спешка исчерпали ее силы и бабка, сбивая ноги, неук-

люже барахталась перед неодолимой высотой.

-Ну, блядь,- чертыхнулся Шкалик – видать, жить хочет.- Он соскочил в воду,

подхватил бабкину ногу и, поднимая грузную старуху на борт, весело рявкнул:

-Че, бабуль, жить хочешь, а? Я тебя счас спасу, а ты меня опосля, лады?!.- Водрузив

Саламатиху в тележку, не просохшую от силосной массы, Шкалик воодушевился. Порыв к

спасению живой души воскресили и азарт жизни. Он гнал трактор по селу, навстречу водному

потоку и почти пел.

У подворья председателя, где его заждался народ, Шкалик с силой надавил на тормоз

и – одновременно – рычаг сигнала.» Я здесь, люди ! – как бы вопил он, – Я ваш новый Ной!»

Народ, матюгаясь, не заставил себя ждать. Быстро побросали сумки с вещами, сетки

с продуктами и влезли в тележку, занимая места вдоль бортов.

–          Заправил, форкоп зачекил? – мимоходом спросил  председатель.

–          Дак… как же…- так же мимоходом ответил наш герой, подавая председателю

скарб.

–          От тебя …пахнет?- Он напрягся и посмотрел на Шкаратина в упор

–          Ну ты…вы, Михалыч, меня не знаешь, – вновь неопределенно ответил Шкалик

и заспешил в кабину ЮМЗ.

Он взял с места без предупреждения. Люди повалились вдоль бортов, снова ругаясь

и похохатывая. Лихо выскочив за село, ЮМЗ покатил посуху.

За селом царила весна. На зеленом лугу болотистой поймы цвели фиолетовые пикули,

сливаясь вдали с бирюзой горизонта. У подножий зеленых заветерий буйно цвела черемуха.

Дурман ее пряного запаха заполонял ноздри.

Там и сям путь трактору пересекали суслики, снуя в нелепой спешке и в  строгом

миграционном марше. И одни лишь птицы, безмятежные степные хищники, лениво парили

в глубоком омуте весенних небес.

Внезапно зрению ошинцев открылся вид моторинской балки. Пасторальную

прелесть ее зеленых контуров грубо смазывало зеркало водоема: желтовато-мутной лавиной шла вода. Внезапная, невероятная, неотвратимая. Поток был так силен, что подмывал березовые колки, валил прибрежные сосенки. Он скрыл из виду привычную панораму балки: дорогу,

овражки, ручей….

Шкалик, не успевая затормозить, вогнал трактор с тележкой на средину потока и – в оторопи – вел его по воде. Внезапно у него исчезло ощущение дороги. Привычный ее абрис

растворился в мутном молоке. Где- то должен быть мостик, а с него – крутой поворот в

балку. Шкалик с ужасом осознал, что ничего этого нет…»Авось, авось…»- быстро бормотал

он, до предела снизив скорость. Но трактор мягко и резко ткнулся носом в воду, точно

томимый  жаждой конь, и – заглох.

Всевышний! Творимая тобой тишина лучше слов свидетельствует о тебе. Ты – есть,

если способен на внеземные контрасты, приводящие нас, земных, в чувство.

Шкалик Шкаратин соскочил с сиденья, больно ударившись затылком и, хватая голову

рукой, резко обернулся назад, в сторону села. Точно в полусне он видел, как вода, бесформенное, изголодавшееся чудище, кинулась к тележке и заколыхала ее. Напрягся

утлый тракторный дебаркадер, угрожающе накренился. В поднявшемся переполохе шарахнулись небеса и хляби земные. Люди с криками метались от борта к борту, цепляя и

роняя друг друга. Сшибаясь головами, топтали поклажу и чужие ноги.

Выпрыгнул через задний борт, высоко в руке поднимая ружье, предприниматель Голин.

Почти вплавь, словно в жутком киношном эпизоде о военной переправе он, увлекаемый потоком, рывками рванулся к берегу. Уткнувшись головой в угол, мертво вцепившись в

борт, поникла в страхе Саламатиха. Другие, менее перепуганные ошинцы, перекрикивая шум воды, требовали не раскачивать тележку. Онемевший Шкалик все это видел в столбнячном состоянии. Наконец, он обмяк на сиденье и тупо наблюдал за картиной.

Через минуту на борту все замерли. Вода, покойная, мирная, омывала колеса, плескаясь в днище, как бы приветливо ласкаясь.

–          Влипли ,- первым нарушил паузу председатель, -я же говорил от него воняет.

–          А я так и знала, что этим кончится, – как-то  удивительно хладнокровно

–          поддержала мужа  Татьяна Мужалина. Эта фраза расслабила ее. Она всхлипнула,

уткнувшись лицом в плечо мужа.

-А у меня сало уплыло, – с досадой в голосе сознался ветеринар Короедов, – токо

перекусить изготовился…

-…скажи спасибо, сам за салом не уплыл.

-…а я уж молилась.

-…на следующий год никуда …из дома.

-…а Голин –то смылся?!..

Все вдруг загомонили, заозирались, оценивая ситуацию. И снова притихли. Мутный поток

волочил по руслу балки сучья деревьев, сельскую утварь, кучи навоза. Изредка что-то

цеплялось за колеса. До берега было не далеко, но никто не решался последовать примеру Голина. Мокрый, жалкий, но живой, он молча удалился в сторону села.

-Заводи, Шкаратин, – угрожающе крикнул председатель. – Заводи, говорю, не то

я тебя…- Но и Мужалин и Шкаратин и другие пленники паводка понимали, что полузатопленный трактор уже не повезет их.

Пошли тягостные минуты ожидания.

Моторинская балка наводнялась, а оба желанных берега неуловимо удалялись. В днище

тележки нет-нет, да и ударяло хлесткой волной.

«Жизнь прекрасна, но удивительно сурова»- эту банальную истину ошинцы – каждый

по своему – переоценивали заново. И цветущее луговище, и бездна небес с вольным полетом

ширококрылой птицы, и ласковый, освежающий ветерок, и даже вода, пугающая силой,

впечатляющая своевольным нравом, – все это вещное, гармоничное, цельное благо стократно

усиливало жажду жизни. И страх потерять ее.

–          Надо что-то делать…

–          …как быть-то, а, Михалыч?..

Снова заговорили взволнованные люди. Что предпринять? Не полетишь. Не выпрыгнешь

так, что вода останется позади. Вероятно, не поплывешь, подобно Голину.

Втайне все надеялись на Голина. Его решительный бросок  в воду и стремительное

удаление в село вселяли надежду. Образованный, предприимчивый, он, вероятно, достаточно

нравственный человек – не оставит земляков в беде. Так  думали люди.

И потянулись тревожные минуты. И сливались в тягостные часы. Вода проступала

в днище тележки. Люди жались к сухому углу.

Близился вечер.

Шкалика лихорадило. Его положение усугублялось осознанием вины и грядущим

возмездием. Придется отвечать. Охо-хо! А как гладко все катилось.…Перешел на сельскую

ниву, вступил в артель. Дали трактор.…Чтоб его глисты иссосали! После устойчивого город-

ского бомжевания Шкалика поддерживала тихая надежда на новую «новую жизнь». Поджениться бы здесь на доярочке….Ну и…Более определенные параметры  мечты сдерживало суеверное чувство. Каждый новый день приносил божественные плоды: аванс, постой у вдовой доярки, трактор….Проклятое наводнение!

На сиденье лежали вожжи, подобранные в гараже. Закрепив их между трактором и тележкой, он легко бы перебрался в «коллектив». Но не спешил. Опасался рук …правосудия. Кто его знает, этот ошинский народ? Под шум водного потока, уронив голову на рулевое колесо, Шкалик Шкаратин – наш криминогенный герой – мрачно думал. И дремал.

Мой доброхотный читатель! Выбрав в канве событий дремотную паузу, разомнем

затекшие наши члены, расслабим взвинченное воображение. Посмотрите в окно, на рисунок

горизонта. Либо – в холодильник. Отхлебните из вашего сосуда. Да-да, присоединяйтесь!

Как бы я хотел сесть против вас, соединить свой стакан с вашим и – под звонкий или

глухой звук – помолчать вместе.

Возьму паузу и я, загляну на дно моего стакана, надеясь успокоить растрепанные

чувства «Авось, – как говорит Шкалик, – вывезем».

Мишка Мужалин спасал кур. Семьи кроликов он побросал на крышу сенника,

в соломенную труху, где разномастное  их племя переживало зимы. А две дюжины

несушек да пятипудового хряка, запертого в наспех сколоченную клетку, надо было вывезти

на  мех ток.

Куриц  покидал в кули. Насыпал туда же зерна, бросил по охапке сена – для мягкости.

Понаблюдав за мешками подобно гоголевскому куму в ночь перед Рождеством – экие

страшные мешки! – Мишка вволю попотешался над сутолокой сбитых с толку кур. Выстриг в мешковине отверстия для голов. И скоро убедился: угодил птицам! Несушки высунули

изумленные башки на божий свет и тупо соображали по поводу творимого над ними

эксперимента. Иногда головы исчезали  – посовещаться, либо соблюдая очередность.

И только хряк Борька визгливо возмущался глумлению над домашним скотом, неустанно

ломая клетку и требуя свободы. Или хотя бы хлеба.

Мишка беспокоился за кота. И хотя тот, как кошка, гуляющая сама по себе, давно избрал конек крыши для широкоформатного обозрения, сострадательная душа парня

переживала за его будущее. Каким будет наводнение? В какие закончится сроки?

Наконец, подошел трактор с арбой. Уполномоченный по спасению животных

механик  Ушков, жертва собственной инициативы, наспех приспособил соломовозку под

эвакуацию скота. С настила – из клеток, плетенок, коробок и кулей – вразнобой верещали

недоумевающие, недовольные твари, меченные синькой и солидолом, По бортам стояли

сопровождающие их хозяева.

Водрузив Борьку и мешки с птицей, Мишка тоже устроился у борта. Трактор вышел за

село и заспешил к Моторинской балке. Ушков – в отличие от Шкалика – был спецшипром.

Специалистом широкого профиля. В отличие от Шкалика, он соблюдал трудовую дисциплину

и не пил каждый божий день. Это обеспечивало ему моральное право у каждого нового

тракториста спрашивать:» Пьешь?..» Проникаясь событийной канвой биографии нашего криминогенного героя, Ушков остался верен себе.

–          Пьешь?.. – Спросил, мельком  листая журналы по ТБ – и удовлетворенно

ухмыльнулся на излюбленное шкаликовское признание:

–          Пью, но с отвращением.

Спецшипр Ушков не подозревал, что уже в самом скором времени его казенное отношение

к должностным обязанностям подмочит его репутацию – дословно. И это чувство –среди

дюжины других, удручающих неустроенное человечество –захлестнуло Ушкова

мгновенно, едва он воочию оценил сцену в Моторинской балке. В средине паводкого

потока, точно блуждающий « летучий голландец « дрейфовал артельский ЮМЗ с тракторной

тележкой, переполненной перепуганными людьми. Асфальтовый  путь к нему, пролегавший здесь зимой и летом, определимый на том и этом берегах, растворился под водой, словно

обыденная реальность –  в сумраке уходящего дня.

Ушков не отрывал глаз от жутковатой яви, слушая крики  из воды и суши, требующие что-то предпринять. Визги свиней, блеяния овец, крики, ровный шелест воды сливались в

сознании спецшипра в один угрожающий аккорд. Он вышел из трактора и отступил в сторону,

когда  Мишка Мужалин с однокашником Петрухой отцепляли арбу. Молча присел на берег,

равнодушно наблюдая, как пацаны разворачивали трактор и спяливали  его в воду.

Все замерло. Замолкли даже домашние животные, освобожденные от качки и вибрации.

Только рев трактора сквозь роптание шумливой воды раскалывал вечернюю провинциальную

тишину.

–          Стой!.. назад! – внезапно очнулся Ушков.- Там хода нет…пацаны…твою мать!- Он

энергично махал рукой, вызывая внимание.- Не по трассе идут…твою мать. –И был прав.

Трактор, отошедший от берега как глиссер на воздушной подушке, внезапно наклонился

на бок и осел на одно колесо. При попытке вернуться на асфальт еще более наклонился.

Неожиданно для всех Ушков бросился в воду. И, все более погружаясь в поток , так же

неожиданно остановился. В то же мгновение внимание всех ошинцев вновь переключилось

на трактор. Мучая сцепление, пацаны пытались вывести,  выровнять его…

-Стоять!- вновь возопил Ушков. И, словно услышав его, трактор заглох.

–          Пацаны…твою мать…- Мрачно подытожил  спецшипр .- Надо было внатяг…-

Он широко развел руки, как бы говоря:»Ну что теперь поделаешь…» и побрел к берегу. Вышел.

Вылил воду из сапог и быстро удалился  в сторону села.

–          Пошел  Голина искать –  равнодушно заметила Татьяна.

Внезапно в тракторной тележке все оживились. Сюда – под шумок, пока было отвлечено

общее внимание перешел  Шкалик. Решился, курилка! Набросив подобранные вожжи на

заднюю фару, переметнув их мужику, курившему  у переднего борта, он спокойно прошел

от трактора до тележки. Затем отпустил один конец вожжей и выбрал их из волы. Молча передал председателю.

Мужалин смерил взглядом  Шкалика, взял вожжи и тут же проверил крепость потертых участков. Закрепил один конец за бортовой крюк.

–          Мишь?!. Вылезай , сынок, на капот. Ловить будешь, – показал на вожжи

Изготовившись, он метнул моток вожжей в сторону сына.

–          Раа…аз!..

–          …и мимо – комментировали зеваки на берегу. – Выбрав вожжи, Михалыч вновь

метнул их. И снова, не долетев до трактора, моток упал в воду. Вожжа заструилась по течению

и внезапно напряглась в руках Мужалина. На другом их конце взбурунилась волна.

–          …глянь, клюет – острили на берегу. Огромный черемуховый куст, подмытый с

корнем, перехлестнувшись с вожжей, потянул председателя за борт. Люди кинулись

помогать Мужалину. Тележка угрожающе накренилась.

–          Назад!.. Не шевели!.. Сидеть! – закричали все разом. И только опыт,

приобретенный ранее, позволил быстро уравновесить днище.

–          Всем сидеть, без моей команды никому не…дышать…- кричал председатель,

перебивая всех.- Утонуть хотите? Шкаратин, иди ко мне…ты, Короедов…все. Тянем

без рывков…по команде…- В этот момент куст отцепился. Три мужикаб, напрягшие силы в борьбе с «рыбиной» разом повалились к другому борту.

–          Эх, сорвалась, – продолжал комментировать остряк на берегу.

–          …не кантуй…вашу мать! – снова сорвались на крик ошинские мужики .Но никто и

не шевелился. Конец вожжей по-змеиному заструился в воде. Михалыч собирал их на локоть.

–          Дай-кось я, Михалыч… Доверь…я умею – Шкалик смотрел  на председателя так

выразительно, как на продавца винного магазина перед закрытием. И столько убедительности

было в его рваной фразе, что Мужалин протянул вожжи.

–          На, пробуй.

Шкалик взял в руки вожжи, как скрипач берет смычок. В несколько движений он собрал их

по-конюховски, и поискав удобное положение ног, повертел моток над головой. Сильно метнул

в сторону Мишки. Попал!

–          Я быков из Тувы гонял,- смущенно пояснил Шкалик.

–          …заарканил.

–          …мастак, однако.

–          Ему бы коней пасти…а не трактор.

Наконец, натянутая вожжа струной пролегла между двумя опорами. Соломинка

между двумя  жизнями: прожитой и будущей.

–          Кто смелый?- спросил Мужалин.

–          Я ни за что не пойду – быстро ответила жена.

–          …смоет и унесет в Тубу.

–          Если смелых нет, тогда первым пойдет Шкаратин – решительно заявил

председатель.- Покажешь как …надо. Это тебе не лассо кидать…

Шкалик помрачнел, полез за папиросами. Потом молча стал раздеваться.

–          Остынешь, паря. Куртку только сними.

Шкалик перелез через борт, зацепился согнутой рукой за вожжу. Погрузившись в

воду по грудь, нащупал ногами дно. Попробовал идти. Течение сбивало с ног, но устоять было можно. Мысленно перекрестившись, оглядев ошинцев, наблюдающих его «подвиг», Шкалик

побрел к трактору Ушкова. На средине пути почувствовал обмеление и ослабление напора

воды. И выходил уже легко. Нащупав асфальтовое покрытие, он обошел трактор выше

течения и побрел к берегу, широко передвигая ноги.

Следом за Шкаликом  слезли с тележки электрик Попцов, братья Мусины. Поддерживая друг друга, они сравнительно легко одолели брод.

–          Мама, давай!- кричал с берега Руслан темноволосой башкирке Зильке.

–          Давай, дядь Саша,- вторил Петька ветеринару Короедову. Но увлечь женщину

в пучину мрачной воды – дело не простое. Не спешил и Короедов. Михалыч тихо

уговаривал  жену.

Переправа приостановилась. Все понимали, что Саламатиха не перейдет поток самостоятельно.

Как, впрочем, и Зилька, и Надька, и другие бабы.

Наконец Михалыч решительно спрыгнул за борт. Держась за вожжи, ласково

приказал жене:

–          А ну, Татьяна, садись на хребтину. И торопись – ноги стынут.

Татьяна неловко переползла на спину мужа, уцепилась руками за шею. Михалыч пошел. Тетива

вожжи играла в его руке и служила более балансиром,  нежели опорой. Шаг за шагом

Мужалин преодолел опасный участок пути. Окунувшись в мутную воду, ссадил Татьяну.

–          Иди дальше сама…

–          А ты?..- только и успела спросить жена..

Михалыч побрел назад. Не мог он, русский мужик, совестливый, знающий цену себе и

сельской молве, на глазах земляков, сына, жены спокойно выбираться на берег, оставив

в тонущей тележке переживающих ужас людей. Каким бы чреватым не был следующий

шаг, его нужно сделать по-людски. Иначе он не мог.

У борта тележки скомандовал Саламатихе:

–          А теперь ты, тетя  Маруся. Да не дрожжи, не утонем…

Саламатиха с помощью Короедова и Зильки грузно села на председателя. Она крепко

закрыла глаза и тихо поскуливала, как обреченная жертва.

– Ты хоть за вожжи  держись…- злясь, прикрикнул Мужалин. И напрасно. Дрожавшая

бабка открыла глаза и, испугавшись близости воды, судорожно попыталась поймать вожжу.

Опора была слаба, а усилие на нее так велико, что Саламатиха тут же потеряла равновесие

и рухнула в воду…Пресвятая богородица…небесная защитница наша Мария!..

 

Уже потом, сидя на берегу балки, отжимая мокрые вещи, Валерий Михайлович

Мужалин слушал, как люди возбужденно перебивали друг друга, передавая ему подробности

увиденного. Как он схватил тетю Марусю за шиворот, а другой рукой удержался за вожжу,

и как долго подтягивал оба локтя, чтобы сблизить тела – свое и бабкино!- и захватил-таки

ее в охапку, повиснув на зыбкой опоре…. И нервно хохотал вместе со всеми над шутливо-ласко

выми упреками жены…. И сам вспоминал, как кричала она, Таня, наблюдавшая весь этот

ужас до темноты в глазах…

Сизый сумрак Моторинской балки переходил в ночь. Уже проявилось блеклое звездное

небо. Как-то особенно – нежно пахло придорожной пикулей.

По дороге до села Михалыч благодарил Шкаратина за то, что он вовремя кинулся в воду,

и перехватил Саламатиху в самый трудный момент. Он простил ему все зло и так

расположился душой, что обронил несколько неосторожных слов.

–          Примешь…для сугреву? У меня дома должно быть…

Уже потом, после паводкого потопа, быстрая деревенская молва, как водиться,

переиначила картину событий, сгладила жесткие детали, обострила шутливые штрихи.

Ах, вода-вода, ежегодный сельский паводок, грядущий с неотвратимостью

безбожной….Ах, судьбы людские, попадающие в стихийные водовороты в прямом и переносном смыслах…. Нет вам причины. Нет избавления.

 

Глава XXII. Политика серых кардиналов

 

«Нет ничего более отрезвляющего, чем обнажение…»

Великий математик.

 

Глава XXII. Политика серых кардиналов

 

«Нет ничего более отрезвляющего, чем обнажение…»

Великий математик.

 

Сизое небо мрачно висело над поймой Моторинской балки. Колючий куржак — к морозам! — белой хвоей облепил стволики и кроны колючих кустарников, повергая все живое и мертвое в замороженное серебряное царство. И снежный пух на коврах лугов, и хрустальный мрак в дебрях редколесья, и белесый морок утренних туманов — все, все, все … весь свет, казалось, замерз, умер, и покрылся иссиня-сизым налетом смерти. Бр-р!.. И браво!.. Неуютно-то как. И — величаво.

 

Шкалик пил третью неделю, удалившись в начале ноября на дальнюю кошару. В обнимку с емким каном, плещущим сотней веселых «бульков» технаря, с тишиной — в округе и на сердце. Пил. Разводил щедрой толикой спирта огонь в печурке  с приделанным сбоку лежаком, выходил по нужде за угол балка и, обтерев рыхлым снегом лицо и руки, возвращался в тепло. И снова пил.

Моторинский монах в трансцендентной медитации, он сидел на вонючих шкурах лежака, ничего не мысля, не соображая. Стучала в оконце синица, скреблась в черствой булке серая мышь — Шкалик не реагировал на живые звуки. Немота левой руки и ревматический жар выше коленного сустава остро понуждали шевелиться, но Шкалик не реагировал и на это. И только доза — очередная порция алкогольного вливания — побуждали его к жизни.

Стояли первые зябкие холода. Снег, валивший едва не каждый день и семь раз на дню, прекратил свою авральную работу. Слеживался в первый наст, заботливо пеленая осеннюю землю. Подъезды к кошаре, обочины с высоким кочкарником, старая колхозная утварь ушли под снег, слились в  величественный заповедный пейзаж. А чуть выше — болок, да труба над ним, на остов разобранной на дрова кошары, как гигантские ребра животной падали, торчали посредине утлой панорамы затерянного мира.

Внезапно, ведомая старой доброй памятью, на ребра кошары обрушилась стая крикливого воронья. Смачно покаркав, критически оценив бесперспективную территорию — голодную и гибельную — стая сорвалась и удалилась в сизые небеса.

И тут же, мгновением  позже, невесть откуда, точно шакалы по следам волчьей стаи, на конек болка упали три сороки. Летучие ли шакалы, праведные ли волхвы,  по заведенному господом порядку или в нелепой земной суете, с трудом поддающимся осмыслению и постижению, на птичьем своем языке донесли базарные вести иных огородов и весей. И также, как вороны, нелепо сорвались. И в том же направлении удалились.

Не наше дело, господи, постигать смысл и алгоритмы твоих деяний, не нам искать связи явлений. Перекрестимся на всякий случай: спаси и сохрани.

Шкалика воронье не отрезвило. Но, скатившись с лежака за очередной дозой, он внезапно открыл: кан пуст. Пуст до тошноты. Иссяк, Высох… Бессознательно Шкалик сходил за  угол и вернулся. Пытаясь что-то понять, постоял у стола и …повалился на лежак.

Время от времени он открывал глаза: досадная мысль периодически потрясала его.

 

В очередной раз Женька Шкаратин очнулся от шороха мышиной возни. Мышь, суетливая серая тварь, скоблила черствую булку хлеба изнутри (тут мягче), не гнушаясь ни черствостью насущного, ни присутствием стороннего наблюдателя. Каторжный ее труд в гигантской кладовой, сравнимы, вероятно, с проходкой и добычей в рудном орте, — с кайлой и пикой, — вызвал бы у нас, чувство ритуального уважения, если бы не жадность серого… «проходимца». Куда-столько? Зачем так неистово?!.

Мышь досадливо попискивала, вгрызаясь в булку, ворочая ее по столу, потирала добытое и тут же … гадила. Иногда она вылезала на божий свет — отдышаться, почистить резцы. На мгновение замирала, случая вселенную тишину. И — снова в забой.

Назойливый мышиный писк раздражал слух Шкалика. Досадливая мысль о пустом кане  и мышиное безобразие активно побуждали к возврату к объективной реальности. Хотелось швырнуть в наглеющий мир пустой кан, садануть кулаком в оконце и дико завыть одиноким волком. И не было сил пошевелить мизинцем.

 

 

 

— Ушков, где Шкаратин?..

— Ты же ему выдал…

— Что… выдал?

— Не то премию, не то аванс. Может, расчет?

— Ах, это… Он же в футбольных бутсах ходил, а …мухи белые… Выдал на сапоги.

— На сапоги… Людям жрать нечего. А этот… где-то в отстое… попивает.

— Найди. Помой, попарь в бане и доставь сюда…

— Опять бензин…

— Ну, ты и крохобор, Ушков! Иди уже!..

Ушков не торопился. Он знал: Мужалин может передумать. В производственных отношениях, тесно перевитых с личными, много условностей. Дался ему этот Шкалик! Других дел нет?.. И Ушков стоял у окна, по привычке потирая пальцы пальцами. И не  куда не спешил.

— Нашел водилину? — возобновил разговор председатель, не отрываясь от бумажной писанины.

— Кто ее потерял? — вопросом ответил Ушков. — Варить новую надо.

— Вари.

— Кислорода же нет.

— Так вези…

— На «Жигулях» что ли?..

— Дрова же возишь… в багажнике.

— …баллон не войдет.

— Сиденье убери! Не мне тебя учить… — Мужалин повысил голос и оторвался от бумаг.

— Да у меня же… на бензин…

— Ты вот что… Ушков, — угрожающе заговорил Мужалин, поднимайся из-за стола, — ты мне тут не канючь. Иди и найди Шкаратина. И доставь в лучшем виде.

— Он у Людки технарь взял… канистру круглую.

— Сам видел?

— Технарь хвалилась.

— Людке хвост прижать надо, а Шкаратина найди. Где он может быть?

— Зачем он тебе? Гнать надо… — Ушков не торопился. Он не меньше председателя раздражался, но внешне был спокоен.

— Он же в политике был.  А у нас в хозяйстве банкротством пахнет. Это вопрос, скорее политический… Чем рыночный… Надо с кем-то посоветоваться. Не с тобой же? Ты кислород вези и… Шкаратина. Возьми у Мошшихи восемь литров… Хватит?

— А-а, — неопределенно махнул рукой Ушков. Еще мгновение постоял у окна. Стукнул кулаком по косяку и вышел.

Кактус на тумбочке, за спиной Мужалина оживлял казенное помещение, но даже ему, кактусу было тоскливо и неуютно в атмосфере упадка и тревоги.

 

Шкалик пошевелился и открыл глаза. Силился встать.

Мышь выскочила из хлебного «амбара» и замерла в опасливой позе. Она, не мигая, смотрела на Женьку с  изумлением и откровенной досадой.

Шкалик закрыл глаза. Но серая тварь стояла перед ним во всем ее убогом великолепии.

— Ты хто, — шевельнул губами, — Глюк?.. Глюки пошли…

— Пить будешь? — Женькиным же шепотом спросила мышь, не меняя стойки.

— Тара обсохла, — вздохнул Шкалик, — а во рту глина. — И снова впал в забытье.

 

 

Политсовет Прогиндеев собирал Политсовет.

— А че будет-то? — Осторожно интересовался Саня Борман, член Политсовета, полноправный и полномочный представитель от провинских безработных.

Прогиндеев никогда не отвечал на прямые вопросы. А сейчас не удостоил Саню и взглядом. Он работал: звонил по телефону. Обзванивал других членов Политсовета, не вежливых, по-королевски, скорее, безответственных по-хамски. Кого еще нет? Звонил «крыжил» галочки в списке, путался и снова звонил…

Зевали без дела, загодя приглашенные члены — Водолевский и Солнцев. Дремал в кресле бессменный сторож конторы и по совместительству член Политсовета Петя Кудрин.

В коридоре  накурили. Пять из шести — Председатели Советов из других районов — прибыли вчера, встретились в бане у Саши Солнцева, изрядно пропотели и — не выспались.

— Что там будет-то? — гадали на папиросном дыму.

А и не было-то только городских, не особенно значимых, но составляющих нужный процент кворума.

— Пожалуй, начинать пора? — спрашивал Водолевский, — время-деньги, а семеро одного не ждут. — Он вожделел собрания и смаковал будущие прения. И томился.

Курившие гасили «бычки», Петя похрапывал. Дым из прихожей вытягивало в форточку кабинета, наповал убивая осенних мух, жавшихся к выпирающему конторскому теплу.

— А где пресса? — недоумевал Солнцев.

— Ее и ждем, в основном… — Прогиндеев брался за телефон.

— Нет, ты скажи, а, Исай Андреич! Какой у тебя почет прессе? — Не то возмущался, не то негодовал Солнцев.

— Давайте ближе … к  телу! — решительно потребовал Терентий Юрьев, Ушинский председатель. — Хотелось бы повестку… заранее…

— …да-да! Зачем нас сорвали-то? — поддержал Сан Саныч Додик — председатель из Ремаков.

Они толпились в приемной, пробавляясь анекдотами и свежими слухами.

Пришла Галя Волк, секретарь штаба. В миниюбке на полных ножках, с пухлыми губками, слегка и напрочь растянутыми в джокондовскую улыбку. Ой, Гала-Гала… милий Волк…

— Здрастье!

— О! Галюня! Здравствуй, дорогая, — первым вскочил старик Водолевский. — Гиб мир, бите, фройлян…

— …вас только ждали!

— Здравствуйте, товарищ Волк… Галина Николаевна… извините… занимайте ваше место… возле меня, — Политсовет Прогиндеев приосанился.

Галюня подсела к начальнику штаба, к Саше Солнцеву, на небрежно отодвинутый для нее стул.

— Извините, припоздала… Пока ребенка… пока мужа… успокоила, — она опустила под стол глаза.

— Ну что, товарищи! — Активизировался Политсовет. — С пресс-службой и остальными я лично разберусь, в рабочем порядке. Будем начинать. У кого есть другие соображения?

— Может, за пивом сгонять! — некстати вставил Борман.

— …хорошо бы. — Поддержал вполголоса Додик.

— Давно не собирались. Вопросов  много… — Прогиндеев открыл пухлую папку.

— А что, Исай Андреевич, может после политсовета и правда… по пивку?.. — Чуть поздновато, но громко заявил все время молчавший Сивкин.

— Слушайте, что это за животные страсти! — не выдержал Водолевский.

— …а мы и кофе еще не пили.

— … и с собой … не сообразили.

— Кто здесь против?  Может, проголосуем? — снова зычно предложил Сивкин.

Прогиндеев встал и обвел всех гипнотическим взглядом. — Я финансировать не буду. И пиво не пью!.. Принципиально. У нас здесь серьезные вопросы… страна в опасности. А вы, понимаете… не понимаете…

— .. ну Исай… Андреич!

— Все-все-все! — громко перебил Солнцев. — Про пиво… ни слова. Начинай, Исай.

Через паузу Политсовет приступил к делу. Обозначил повестку, регламент, докладчика. Поручил Гале Волк вести протокол. В повестке было сорок восемь вопросов. Шесть справок. И два объявления. Против такой повестки дня никто не голосовал.

Не хочу  утомлять вас, мой обожаемый читатель, хроникой отдельного политического заседания в утлой конторе бывшего строительного предприятия города Провинска. Ни к чему это. Безусловно, актуально. Но нудновато. Хотя временами поразительно-поучительно. А временами просто смешно.

Обещаю: заглянем еще сюда —праздным  временем. Отрываясь от иных утех.

А хотите, вызовем Галюню в нашу компанию? Вместе с Сашей Солнцевым?.. Отдельно Сашу?  Или Бормана  пошлем за пивом? Все в нашей власти… Мы в силах разогнать по домам, к чертям собачьим и самый Политсовет (не путать с Прогиндеевым!), в самый разгар его политических прений, выдумав некий чрезвычайный «звонок сверху», или раскол среди членов Политсовета, или фракционный  демарш ушинцев, ремаковцев и выдренцев, разрушающих кворум… Не будем этого делать… В конце  концов, они, члены Политсовета, собрались сюда, оторвавшись от домашних дел, решать наши, да-да… на-а-ши животрепещущие проблемы. Пусть работают. На здоровье… Только бы не мешали нам созерцать осеннюю прелесть березок за окном, дышать ароматами степного ветра, проникающего в форточку взамен сигаретного дыма…

Не возражаете — откроем холодильник в приемной Прогиндева? Как говорите, не корысти ради, а токмо обозрения для? О-о-о! Есть что посмотреть! Есть что съесть! Есть что выпить… А говорил, пиво не пьет!

Предлагаю поступить  так:  вы открываете свой домашний холодильник. Я отсюда перечту содержимое: так сказать  «продовольственной корзины» товарища Исая в не самый… урожайный …сезон отсчета. Да вы не упрямьтесь. Не смущайтесь! Помните, «нет ничего более отрезвляющего…»

Ага!.. Это сыр. Не забыли, что это за фрукт? Ну-ну-ну!.. Плавленый сырок эпохи развитого социализма и брынза с провинского молокозавода. Это, извините, не эквивалент Рошфору, из коллекции товарища Исая. Как упакован!  А запах… А это… простите… холодец. Что?! Тьфу-ты ну-ты… Это же желе! Заливная севрюга в пластиковой шкатулке! Есть у вас?.. Колбаски… охотничьи, куриные шейки… Салями… У вас тоже… Ах, сало! Сало свиное в «корзине» товарища… отсутствует. Я знаю почему. Вы, надеюсь, догадываетесь…

Грудинка копченая, языки говяжьи, маралиб… извините… пенис… во фруктовом уксусе… Шампиньончики, икорка, тэ да сэ… крабовые палочки, устрицы в маринаде, нет, извините, написано «мидии»…  Ах-да, понимаю вас! Охотно… захлопнем эту лавочку, чтобы не пахло… Минуточку, а что у… товарищей… пьют?  Пиво!.. !Жигулевское!» — обескураживает… Пиво…  не могу прочесть … не по нашему… О, водка, виски… мартини… Не желаете? Это же… на халяву! По граммульке?.. А я, пожалуй, самую малость… Жаль, огурчика нет… Хы-ы!

— О, вот и пресс-служба!

В приемную протиснулся долговязый, как майский стебелек, парень. Худосочный и нервный. Янис Васс, пресс-служба движения, заметно припозднившаяся на политсовет, в растрепанной «Джинсе» и, кажется, в этаких же чувствах.

Он бросил кожаную сумку на вешалку. Из нее выпала папка.  Из нее вывалились бумаги… Всплеснув руками, Янис быстро собрал листы, кое-как засунул их в папку. Почти на цыпочках подошел к двери кабинета.  Приложил ухо — для добычи информации. Этот незаконный, но чрезвычайно эффективный способ пополнения базы данных, — не действовал. Политические прения, увы, сливались в разночастотный гул и не обогащали ценными сведениями. Досадно-то как!

Янис отошел к зеркалу и, смоченной слюнями ладонью, прилизал ершистые вихры, будто бы поднявшиеся в оглашенную атаку! Изготовился войти.

В это мгновенье дверь подалась навстречу пресс-службе. И слабо скрипнув, выпустила выходящую задом вперед… Галюню. Она аккуратно прикрыла дверь за собой, мгновение помедлила и резко обернулась… Оп-ля!

— Ай!.. Я-ник … Это ты… Ты… подслушиваешь?.. — По лицу провинской Моны Лизы в долю мгновения промелькнула буря эмоций. — Яник!.. Не ходи туда! — Лицо озарилось розовым румянцем, ресницы заметались, готовые взлететь, а руки… руки… руки… Она с трудом сдерживались, порываясь-таки окольцевать худую шею пресс-службы и не… задушить растерянного парня в порыве… Что это с нею? Не так давно являла миру строгую сдержанность мадонны и — вот-те на!

— Галю-ник! — Янис очнулся.

— Янис! — Галюня пришла в себя. — Не ходи туда… бить будут. Где Спецвыпуск? Интервью с мэром? Пиар… на этого… на Медведя?.. Верю-верю… я скажу, что ты звонил и … заболел… У тебя грипп! Нет, СПИД!.. — она все-таки приникла к нему, поцеловала наспех и снова зашептала. — Вопросов много, требуют освещать… везде. И листовки, и … слоганы. Ужас! Они ждут интервью с мэром, за кого он будет голосвать.. Ты взял?! Нет? Ты пропал…

— Галю-ник! Спасибо тебе… я…я…я

—Яни-ис!..

На мгновение они приникли друг к другу, не в силах справиться с чувствами.

— Галюник!

— Янис…

— Галюник…

— Яни-ис!

Захлопнем дверцу холодильника! Спугнем эту неловкую пару  и оборвем щекотливую паузу… Пусть идут восвояси и там, в бытовке, на вахте, где угодно… разбираются со своими страстями. Не на людях же!.. И не так же бес… стыдно, бесцеремонно и бессовестно… в конце-то концов!

Янис и Галюня, пресс-служба и секретарь штаба провинского движения  «Отечество», застигнутые врасплох плохо оформившимися чувствами,  пискнув по-детски, выскочили из приемной. Взамен им ворвался  невидимый ветер перемен, вирус Зелененький, или нечто иное, запутавшееся в собственной материи. Ничто не исчезает бесследно.

 

 

 

Время! Пора нам  вновь заглянуть в кабинет заседания Политсовета… время, как изрек оракул, собирать мани-мани…

— … они что там, бляди, белены объелись!

— … ага, икры паюсной…

— … да пьют … в канун Великого ноября… —

— Ведь как божий день ясно: нужна концепция…

— Какая концепция?.. Программа!..

— Я и  говорю: нужна Программа… Государственная программа сохранения села! Именно села, а не производства сельхозпродуктов… Сейчас все везут из-за бугра — от яйца до огурца… — Додик горячо говорил и рубил ребром ладони спертый воздух. И вбивал гвозди. — Нужны инвестиции! Политическая воля!.. И программа!..

— Надо создавать партию…

— И обеспечить народ… патриотизмом!

— … ага… и новыми песнями…

— Что они и делают…

— А как обустроить жизнь миллионов сельских жителей?.. — пытался прорваться Додик, — пора уже не просто думать, а  принимать экстренные меры!

— Какие, например?

— А мы-то для чего? Для чего создано движение? — не менее горячо подключился Терентий Юрьев. Он резко вышел из-за стола и подошел к Прогиндеву. — Для чего «Отечество»?.. Толчем воду в ступе… Давай писать Лужкову!.. Где секретарша?

— В кризисном положении находится материальная база…

— Да у нас еще хуже! — неожиданно взвизгнул Сивкин.

— Да не сипи ты… не глухие! Во многих хозяйствах нашего района работают — не знаю, как у вас — на давно списанной технике…

— да и у нас тоже!

— …а у нас уже и не работают… почти.

— … да везде так.

— Вот я и говорю, движение наше надо подключать… чтобы, значит, помочь этому… хозяйственному процессу, — вставил свое слово Водолевский.

— Товарищи … товарищи, не говорите все сразу… не успеваем протоколировать… Где Галина Николаевна?.. Давайте выступать в регламентном порядке, — Политсовет Прогиндеев не владел ситуацией. И злился.

— Что вы предлагаете, товарищ Додик? Сформулируйте… Да где  эта… б… барышня?!

— А что я … могу? Диспаритет ликвидировать.

— … Лужкову писать… докладную, — предложил Петя Кудрин.

— Да бичом их всех… там… по заду!

— … вот про диспаритет правильно,  это ключевая проблема.

— А я не понимаю, товарищи, почему булка хлеба дешевле бутылки пива?  Объясните мне популярно?!. — снова   ворвался в разговор Петя…

— Да потому, что в Думу блядей избираем!

— Товарищи! Я прошу тишины! Прекратите орать! Извините… — Прогиндеев стукнул по столу черным бюстом товарища Ленина. Все от неожиданности вздрогнули. И замолчали. — У меня есть, что сказать. Я прошу слова…

— Говорите, Исай Андреевич… Потом я… добавлю, — ловко вставил Водолевский.

— Так вот… я и скажу. Ваши главные упреки в мой адрес…

— … да не в ваш адрес…

— … упреки связаны с проблемами сельхозпредприятий. Проблемы есть… Но   нельзя же из мухи делать слона!..

Я тоже выступаю против дикой  капитализации деревни. И за отмену диспаритета… Но я понимаю и государство, и партию… движение, и правительство.

— А я вот не понимаю!

— … да дайте ему договорить…

— Возможно, товарищи, я виноват, что не смог правильно информировать  каждого из вас… В этом виновата наша пресс-служба. С нею я разберусь в рабочем порядке.

— Ну а что же делать с сельским хозяйством?

— Отвечаю на ваш вопрос, товарищ Юрьев. Сельское хозяйство должно получать денежную поддержку… от промышленности. Кто кого кормит?..

— … вот тебе, Юрьев, и … бабушкин день!

— Это уже было. Кому давать субсидии? Фермеру? Колхозам? Крестьянину?

— да … и сколько … давать?..

—  А сколько им надо?

— Не все сразу… Надо спросить у товарищей по партии. Им сверху виднее. А нам…

— … а нам … Что тут делать?

—  .. пошли отсюда.

Внезапно возникла пауза. Воцарилась непредусмотренная тишина. Так… после первой и до второй … иногда случается.

Инициативу перехватил старик Водолевский.

— Уважаемые члены Политсовета, — он встал, аккуратно поправляя пиджачок, и степенно вышел из-за стола.  И отодвинулся — на авансцену. — Я вот что хотел бы добавить к выступлению товарища Прогиндеева… Выступление было содержательным … Здр рихтинг … Но у меня есть несколько резюмирующих моментов… Как вы знаете, я в благословенный период советского застоя работал над грандиозным проектом Саянского территориально-промышленного комплекса, призванным обеспечить юг края сбалансированным развитием народного хозяйства и гармоничным развитием личности.

— … о чем это он? — тихо спросил Борман у Пети Кудрина.

— Т-сс-с. Как сказал, а?!. — ответил Петя.

— Да вы что тут все … белены объелись, что ли?! — неожиданно сорвался на крик Терентий Юрьев.

— Товарищи! Объявляется технический перерыв на десять минут,  — вовремя спохватился Прогиндеев. И, зацепив за локоть опешившего Водолевского, потащил его за собой в приемную. Захлопнул дверь.

 

Фу… Переведем дух … Не стоило так углубляться в политические прения. Излишнее  любопытство… Вы как хотите, а я на десять минут … или до конца заседания … в общем, оставлю вас … Не судите строго.

 

Навязчивый мышиный шорох разбудил Шкалика  только на следующее утро.

— Скребешь, падла… — вспомнил вчерашнее, — на свой хребет…

Серая мышь высунулась из тоннеля  и уставила огромные  немигающие зенки, словно круглые фосфорицирующие дорожные указатели с вопросительными знаками — прямо в глаза Шкалика.

— Ты хто, Глюк? — спросила она  сиплым Женькиным шепотом, — пить будешь?

— На… ли-вай — неуверенно, автоматически ответил Шкалик, — ты че вылупилась, кошка драная… Сгинь!.. — он зажмурился на мгновение. И притих. А когда открыл глаза… Серая мышь в полный рост шла на Шкалика, с каждым движением увеличиваясь в росте. И уже… две серых мыши… две голубовато-зеленые твари… четыре крысиные рожи, развалив оранжевый апельсин на четыре идеальных сегмента старательно катили их на Шкалика. Он мотнул головой, отбрасывая видение, и дюжина зеленых бесиков, точно  лебеди в балете, танцующие канкан, накренились вправо-вправо-вправо… шатнулись влево-влево-влево… и завихрились в радужной какофонии цвета. Оранжевый солнечный зайчик, слепящий зажмуренные глаза, завертелся над бесами, скрутил их в воронку и увлек в черную, стремительно исчезающую точку. Ломило глаза и тошнило. При попытке открыть   глаза, в сознание врывались зеленые бесы, беснующиеся на черном подиуме… Они множились-множились, ширились- ширились и с невероятной силой вращались внутри невидимой карусели,  выбивая почву из-под ног Шкалика Шкаратина.  Он падал в небытие, теряя ориентацию и способность к гравитации. В смежных веках иногда возникало строгое … лицо… Серой Мыши.

— Брысь… — думал Шкалик. Язык не повиновался. Оранжевые круги плыли из глаз, рассыпаясь в мириады черных точек.

 

 

 

Председатель Мужалин за последние дни еще более почернел. Отвечать за себя — одно. Отвечать за всех других — не приведи господи. Эти «все другие», беспомощные, как дети малые, безответственные и бестолковые, были живыми людьми. У них не складывались судьбы, не ладились дела. Новые установки в государстве были — не под них. Они не понимали этого и всерьез верили газетной чепухе и телевизионному «бредовещанию»…

Патриархальная провинциальность! Провинциальная патриархальность! Сочные пласты подлинно-русской культуры, живой души и обнаженного сердца… Сочтены ваши дни.

Мужалин не мог им помочь. Не умел. Не знал глубинной сути новой демократии. Здесь и совесть, и боль, и обида…

А новое государственное устройство требует других людей. Самодостаточных, предприимчивых. А этих, бывших — куда? Лишние люди!..

Все его, Мужалина, председателя Ошинского СХА, доживающего свой срок, «бывшие» — колхозники, служащие, ветераны — живут старыми иллюзиями, рассыпающимися, точно семена одуванчика, безответно и безвозвратно. Так чем же они живут?! Чем живет и сам председатель? Когда уже нет веры, и нет надежды. И только ложь, лицемерие, пыль в глаза. Нет у него ответа. И — чернеет из ночи в ночь. И не может снять нервное напряжение.

 

 

 

— Ты … мышь? — Спросил Шкалик, возвращаясь из беспамятства.

— Мышь, мышь — ответила Серая Мышь, вплотную прильнув к физиономии Шкалика, — не кошка же.

— Не кошка… А… не глюк?

— Я Серая Мышь, из породы  серых кардиналов, в семимиллионном колене… А ты бывший Человек… Из этой породы. Мне знаком твой Код. Ты — не адекватен. Это так? — Она брезгливо пошевелила усами. И ощерилась в улыбке — на глупую гримасу Шкалика.

— Брысь!.. Ты глюк, сгинь… без тебя тошно.

— Возьми себя в руки… Где твое мужество? У нас, знаешь ли отныне… общее дело. Приосанись, Человек! — она отошла вглубь пространства и приняла королевскую позу. — И пуговицы застегни … на ширинке.

— Че?.. Не-е … болтай. Ты тут мой хлеб грызешь и на меня же наезжаешь. Не хорошо.

— Извини… Мышиное… крохоборство. — Она плавно откатилась к серебристой стойке бара. Ловко повертела в лапах шейкер. — Пить будешь?..

Шкалик облизнул пересохшие губы.

— Наливай.

— Как прикажешь… — Она скользнула — с длинным фужером на серебряном подносе — по траектории овального стола и изящно поднесла … апельсин… в другой руке. — Ты не сведущ. Плохо адаптирован к среде. Я могу почистить Программу… Вирусы, они в Африке вирусы…

— Туз… он и в Африке …туз … ты че меня путаешь? Ты кто?.. Мне же страшно, понимаешь?

— Извини. Я не специалист по искусственному интеллекту… Просто Серая Мышь. Мне поручено Вечным Паромщиком… — Она вращала серебряным подносом, как гениальный фокусник, и вращалась сама, невольно кружа и Шкалика, и стойку, и что-то еще среди теней пространства.

— Прекрати это… Меня тошнит… Оставь меня в покое…

— Извини… Мышья беготня… Так ты будешь пить?..

— … падла… Ты же глюк! Я тебя сразу узнал. Хоть и обличье… крысиное. Сгинь! Урою..

— Только без оскорблений. Мое подковерное происхождение…

— … пошла! Сгинь! Брысь!.. Встану — в пол вотру.

— Напрасный труд. Ты не встанешь. Вирус Подземелья изменил твою чипсету  — ДНК. Ты ближе к Праху, чем к Возвращению. Боюсь, необратимо… — И она снова изящно откатилась к стойке бара. Плеснула себе из шейкера. Лениво тянула коктейль через соломинку.

У Шкалика перехватило гортань. Он отводил взгляд от желтой пены и — не мог. Жажда пекла огненной лавой, — … пить … пить… пить…

— Ты забыл, очевидно, Заповеди, — она не глядела на него. — Утратил Матрицу Слова и Ген Семени. А механику НЛП и вовсе не постигал? А?.. Что молчишь?.. Человек…

— …дай … пить, — только губами прошептал Шкалик…

— Пить-пить-пить… Это Вирус. Надо почистить твою Программу… Ты хочешь?..

— … пить … пить… хо-чу … — умолял Шкалик. Губы сосали огненный апельсин, обжигая все его существо.

— Сына не родил. Не исполнил высшего предназначения. Твой Прах подлежит распылению… Ты хочешь пить?.. А?.. Я не слышу… Напрасно ты жаждешь. Никого не пощадил Вирус… жаждущих-страждущих…

— Пох-мели, а?.. — тихо умолял Шкалик.

— … Паромщик ждет!.. Напрасно ты цепляешься… за прошлое. — Серая Мышь внезапно швырнула серебряный поднос на стойку бара. И он улетучился со скоростью кометы, оставив позади огненный хвост. — Жар Подземелья неотвратим!.. Смотри в глаза! Видишь, там тьма…

— Врешь… сука… Я покаюсь, — внезапно всхлипнул Шкалик. Соленая слизь попала на губы, словно нектар виноградной лозы, — мне надо… душу спасти… для вечного бла-жен-ства…

— Поздно!

— Врешь, Серая… Я каюсь… Это по Библии… А по жизни…

— … ты уже умер…

— по жизни мне надо … еще … завершить…

— … и обращаешься  в Прах!

— Не сейчас… Не дождешься, Я Шкаратин,  я выживу… для бла-жен-ссства-а…

— Смотри в глаза!

— Убери рожу…

— В глаза!..

— Цыц…

— В глаза! В глаза! В глаза!..

— У-у-бью!!!

Шкалик поднял обе руки и покачнулся вперед, в ночь, в пустоту…

 

 

В конце ноября помытый-побритый Женька Шкалик предстал перед председателем Мужалиным.

— А где сапоги? — первым делом спросил Михалыч.

— Сапоги? Дак не выдавали!..

— А деньги?

— Деньги? Ах, деньги… Дак  не хватило…

— А что это у тебя с рукой… — мышей гонял? Хорошо ходи в бутсах. Ты вот, что мне скажи: ты в политику — то вхож еще? Связи, явки, пароли… знаешь?

— Дак… знаю. А че?

— Колись.

— Ты че, Михалыч… Это же… под присягой.

— Я за это несу… пожизненно.

— Я понимаю. А, если скостить… пожизненный, то сколько тебе надо?

— Не понял…

— Связи, явки, пароли… — сколько стоят?

— Не понял… Ты меня вербуешь?.. На тебя, то есть, работать? Дак это…

— Побыстрее можешь соображать?

— Дак это… Сто!

— Что сто?

— … пятьдесят.

— Да чего пятьдесят-то?

— … пять. Сто пятьдесят пять … наличных.

— Тысяч? Ты что, Шкаратин, не пропарился в бане? Или обморозился в Моторинской?..

— Дак не тысяч, Михалыч, а штук.

— Чего-о?

— Штук.

— Каких штук-то?

— Зелененьких

— Долларов?! Ну блин, Шкаратин, ты и п… политик! Запомни: в деревне зелень только в виде петрушки, или свежего силоса, сто долларов ему! — Это сколько же в рублях будет?

— А я … не знаю. Перевести надо.

— В общем, так… Меняю сапоги кирзовые на твои связи и шашни.

— Утром — сапоги… Вечером — связи…

— Утром — завтра связи! И сразу — сапоги…

— Лады. По рукам?..

— Иди-иди. Еще раз обманешь — в город поедешь … помирать,

Шкалик ушел, оглядев облезлые носки футбольных бутсов.

 

Мужалин удовлетворенно развалился в кресле: дело было в шляпе.

Шкалик работал не за сапоги. Доверие Мужалина, его обращение с просьбой  «по политической части» и желание оплатить представительские расходы — было дороже денег.

Последнее свидание с «бесами Подземелья» досадливо щекотало нервы. Господи, не напоминай… А как она, Мышь, больно зацепила о … Предназначении! И укорила нерожденным сыном. Тварь серая, в самую селезенка залезла. Как саднит, падла! Хуже вшитой ампулы.

Надо бросать, Женька…

Через Наташку, Саню Солнцева и Кудрина Шкалик вышел на Прогиндеева… Из его бессвязной, но страстной речи, Политсовет Прогиндеев ничего не усвоил, но понял, что дело пахнет деревенским мясом, молоком и яйцами. И сразу принял правильное решение: надо ехать на местность. Ответ его был коротким.

— Добро. А вам спасибо за участие, — слегка пожал Женькину руку. Выше локтя. А когда Шкалик ушел, сказал оставшимся членам Политсовета:

— Мне подумать надо, но дело явно политическое. Ты, Солнцев, тащи сюда главную фигуру, — колбасника Матанькина. А ты, Кудрин, садись, пиши протокол  колхозного собрания от … завтрашнего числа. Ну,  ты знаешь…

— Чего я знаю?..

— В школе учили протоколы писать?

— Не-а…

— А мне… Исай… Андреич, где это … Матанькина-то брать?

— Ты еще спроси,  где Ошина  находится…

И про чай грузинский… тувинский… И про «Волгу» по бартеру! А?.. И про Галиня!..  Забыл:.. Так я  тебе освежу… — Прогиндеев, довольный произведенный впечатлением, развалился в кресле. — Видишь, Петя, как я его умыл? Ха-ха! Куда солнце-то делось? А? Тебя-то поучить протоколы писать?.. Ха-ха-ха!

Петя Кудрин мило улыбнулся. Пожал плечами.

Солнцев окаменел. Он мгновение молчал. Потом медленно поднял на Прогиндеева палец. И сдавленно заговорил:

— Ты… Исай… зря! Я тебе не Водолевский… запнешься. Что ты гнешь-то, а?.. — постепенно голос его окреп и зазвенел. — Ты мне еще про деньги намекаешь? Да? А где зарплата Политсовета? … А где деньги… которые Колосников привез?.. Ты мне  еще будешь … тут тыкать?

Он пугнул Прогиндеева двумя пальцами в глаза. И, выругавшись, ушел.

Прогиндеев сменился в лице.

 

На отчетно-выборное собрание СХА «Коммунистический серп» пришло три калеки. Члены правления, активисты и любопытные. У крыльца конторы стояла «нулевая» «Волга», «навороченный» Джип,  «Лэндкрузер»  и прокуренный УАЗ. Люди толпились вокруг автомобильного стойла   , силясь объяснить необъяснимое: почему хлебная нива в соперничестве с политической вывеской и спекулятивным рыночным механизмом не имеет приоритета.

«Хлеб — всему голова» — эта святая истина, почти библейская заповедь, насквозь пропитавшее сознание трех советских поколений, оторвалась от реальности. Как «партия» на плакате «народ и партия едины»  оторвалась от «народа». Как голова булгаковского     оторвалась мимолетным усилием от собственного туловища.

 

 

Категория   народа, проникшая в конторский «зал заседаний», наблюдала иную,  не менее необъяснимую, картину и радовалась другими, не менее необъяснимыми, вопросами.

В президиуме сидело три человека. Очевидно, это был рабочий президиум. А почетный, выбираемый во время регламентной процедуры, очевидно, не был пока выбран.

В центре рабочего президиума сидел дородный, скорее пожилой, чем моложавый, вальяжный и небрежный одновременно, человек — Политсовет Прогиндеев. Он не моргая глядел в зал. Возможно и не гладя. Скорее всего и не видя.

Слева от Прогиндеева — крепко сбитый крепыш с крупными        чертами красновато-молочного лица — председатель Мужалин. Он заметно нервничал и вглядывался в лица земляков в поисках способа нужного решения.

Справа от Прогиндеева — в галстуке, запонках и золотой цепью поверх галстука, скорее моложавый, чем молодой, до синевы выбритый и наголо стриженный колбасник Мотанькин. Он глядел в принесенную им фирменную папку и ни разу не поднял глаз выше носа.

И первый, и второй, и третий члены рабочего президиума по очереди смотрели на ручные часы. И ни разу друг на друга.

Что свело их в этот колхозный зал заседаний?

Что двигало каждым персонально — когда они садились в свои автомобили и устремлялись в эту триединую точку — рабочий президиум?

Что бродило в их умудренных умах: добро или зло?

Терпеливые ошинцы ждали ответов. Они переговаривались, переругивались и пошучивали по всякому поводу. И только беспокойно теребили снятые с голов шапки.

Вдруг Политсовет Прогиндеев встал. И хмыкнул. И укоризненно оглядел зал.

Зал затих.

— Здравствуйте, товарищи! — громко сказал Прогиндев, обретая голос и власть над залом. И значительно тише добавил. — Я предпочитаю говорить товарищи. Не знаю, как другие товарищи. Мы все были членами партии. И это было правильно. Но это к слову.  Мы собрались здесь по одному важному политическому делу. Надеюсь, вы меня понимаете? Разрешите начать наше собрание. Прошу  проголосовать. Кто за? Единогласно. Кто против? Единогласно… извините… против нет. Слово для выступления предоставляется товарищу Можарину.

— Мужалину! — поправили из зала.

— Хорошо, пусть будет Мужалину. Прошу. — И он почему-то посмотрел в сторону Матайкина.

Валерий Михайлович Мужалин встал  и прошел за трибуну. Краснота с лица внезапно отхлынула. Он сосредоточенно посмотрел в зал и глубоко вздохнул.

— Ну, в общем так… Вы знаете наши проблемы. Сеять весной будет нечего. Ни солярки, ни бензина. Весь наличный запас хлеба за зиму, я думаю, уйдет.

Зал загудел. Так порыв шального ветра тревожит заросли камыша. Мужалин заволновался и заметно повысил голос. — Да, я думаю, уйдет. Фураж, возможно, кончится в марте-апреле. Скот прокормим. А вот сеять…

Зал с новой силой загудел. Так пчелиный улей начинает реагировать на внезапный порыв ветра. Мужалин переждал момент. И еще больше возвысил голос.

— У меня есть такое предложение. Вот здесь сидит знакомый вам человек. Он  предприниматель. У него есть деньги. Он обещает нам помочь. Наверное, послушаем его?

— … Давай!

— … Пусть говорит.

— … Надо послушать. — Загудел зал.

Прогиндеев встал.

— Товарищи! Давайте соблюдать тишину в зале. И регламент. По регламенту у нас выступление товарища … Можарина.

— Мужалина! — с хохотом поправил зал.

— Хорошо, Мужалина … У вас есть еще что-то?

— Нет. — Мужалин  сел на свое место.

— Слово предоставляется  товарищу Матайкину, — провозглосил Прогиндеев, и снова посмотрел на Матайкина.

Матайкин аккуратно закрыл фирменную папку. Встал. Прошел к трибуне, ни разу не посмотрев в зал. Открыл папку и несколько секунд выжидал. Шум в зале стих — до боли в ушах. Матайкин повернул голову сторону членов рабочего президиума и сказал ровным бесстрастным голосом:

— Я вам помогу. Условие одно: вы выбираете меня Генеральным директором вашего предприятия. Это нужно для финансовой гарантии моих вложений. Я дам деньги на семена, ГСМ, зарплату. Выплачу долги. Думайте. И решайте. У меня времени нет…

Он вышел из-за трибуны и направился через зал к выходу. Мертвая тишина, казалось, вышла вслед за ним. Зал зашумел, загудел и забросал вопросами то ли ушедшего предпринимателя, то ли оставшихся членов рабочего президиума, то ли … Да и были ли это вопросы? Может быть, крики о помощи?  Вопли радости? Неопределенные междометия восхищения и досады?

Встал Прогиндеев. Он укоризненно покачал головой и даже поднял руки, призывая к тишине:

— Регламент, товарищи! Регламент, из выступления товарища Матайкина нам поступило предложение. Вы помните какое. Нам надо проголосовать. Кто «за» — прошу голосовать…

— Да подождите голосовать! Мне вот сказать надо…

— Прения! Прения-то должны быть?

— А когда зарплату дадут?!. — Зал снова взорвался. Людские выкрики грозили слиться в единый хор. Но Прогиндеев снова воздел руки в небо.

— Товарищи, товарищи… Вы же не на собрании! То есть, не на базаре. У нас собрание. Мы прослушали выступления двух ораторов. Предлагаю начать прения. Кто «за»? Прошу проголосовать. Единогласно.

Зал смолк.

— Первым слово предоставляется… — Прогиндеев смотрел в зал. Вероятно, ожидая инициативы. Зал молчал. — Ну тогда скажу я. — Он вышел за трибуну.

— Товарищи, я представляю Политсовет южных районов нашего края. Моя фамилия Прогиндеев. Зовут … Впрочем, это не важно. Политическая стратегия нашего движения реализуется для помощи нашему многонациональному народу, в том числе и в деревне. Я сейчас все объясню… В Программе нашего движения записано…

— Ближе к телу, — выкрикнул ветеран Короедов. Его тут же поддержала  Зыкина.

— Вы нам лучше про зарплату скажите.

— Да-да, и про пшеницу. Сколько давать будете.

— Товарищи! Товарищи, ну нельзя же так. Не даете сказать. Я до всего дойду и обо всем доложу.

— Пусть Мужалин выступит.

— Давай, Мужалин.

Прогиндеев развел руками. — Хорошо. Слово предоставляется товарищу Мужалину.

— Я с места… — отмахнулся Мужалин от жеста предлагающего трибуну. — Вам решать… Вы же слышали. Изберете его Генеральным — дает деньги… Это его условие. Не изберете — не знаю, как будем сеять. Вот у меня все. — И снова сел.

Прогиндеев тут же встал.

— Еще будут выступающие в прениях?  Есть предложение подвести черту.

— Прения, Тывою мать, — матюкнулся кто-то в зале.

— Ну а че тянуть-то … коня за х-х-х…олку. Ставь на голосование.

— Итак, поступило предложение поставить на голосование предложение товарища … из зала … как ваша фамилия?

— П-п-п-росов.

— … товарища Прасолова. Кто «за». Прошу голосовать.

— А чего он предложил-то?

— «Коня за х-х-холку» — передразнил Козоедов Просова. Зал грохнул.

—Товарищи, к порядку! Товарищ Салов повторите ваше предложение.

— П-п-п- — попытался Просов, вызвав  грохот хохота и оваций.

— Так предложение-то другое было, — с последнего ряда в зале прокричал Шкалик, — все происходящее раздражало его более, чем виртуальный диалог с Серой Мышью, — предложение поставил этот … с крестом. Мол, Генеральным его, а не то … кердык-ку-ку…

Замолчавший было зал взорвался совсем уж истерическим хохотом. Прогиндеев сел и больше не пытался соблюдать регламент.

Встал Мужалин.

— Тише, вы … Вот Шкаратин  прав, он в политике не последний человек. И трезво оценивает … хотя и выпивает… Тихо-тихо, зря смеетесь. Плакать не пришлось бы… Матайкина будете избирать Генеральным? Тогда голосуйте.

— А ты-то как же, Михалыч?

— Да, а ты-то кто тогда будешь…

— Ты внеси ясность, Михалыч.

— Этот вопрос не главный. Мы его не обговаривали. И по нему не голосуем. Правильно, я говорю, не голосуем. Правильно, я говорю, Шкаратин?

— Так тебе виднее, Михалыч.

— Да, мне виднее. А вам … всем решать… Вот и решайте.

Неожиданно для всех его голос осекся. Мужалин смутился. И быстро пошел из зала. И ушел.

Рабочий президиум распался.

 

Зал заседаний ошинцев еще не знал такой мертвой тишины. Казалось, проползи сейчас муха по пыльному полу и — услышат люди. Стеки слеза и капни с дрожащей губы — и вздрогнут люди. Взбунтуется сердце и забъется в тревожном волненьи — и ужаснутся люди. Но не слышат, не вздрагивают, не ужасаются. Чего ждут-то?

— Эй, Шкаратин,  ты че  там сел? Ты иди в президиум…

— Женька, твою мать, ты доведи до нас — чё тут происходит…

— Шкаратина давай, пусть за Михалыча скажет.

Шкалика схватили два дюжих ошинца и почти понесли к трибуне. Он  молча трепыхался, не ожидав кардинального поворота в ходе этого собрания. И вот уже — на трибуне. И держат, не отпускают.

— А че я-то?.. — недоумевает Шкалик.

— А я ш-ш-шшто-ли? — вопросом на вопрос отвечает токарь Просов…

— Ты в политике разбираешься, значит должен за нас постоять.

— Давай, не тяни, доить надо.

— А че говорить… — недоумевает Шкалик. Но зал ждет. Напряжение  не отпускает. — Ну в общем… А мне же сон был! — вдруг оживляется он. Видение!  Лежу я в Моторинской балке… И Мышь Серебристая… Мне и говорит. Мол, мы все прахом будем, если, значит, Предназначение не выполним… Там у них … в подземелье … порядок такой… На счет Предназначения…. Надо родить сына. Семя посеять. Иначе — зря жили. Прах, значит, а не жизнь…

— А если у кого дочь — спросила вдруг Вера Ушкова.

— Насчет дочери … не беседовали. А вот насчет Мужалина я скажу: он мужчина добрый. И сына родил, и дочь… Предназначение выполнил. Прахом уже не будет. А вот ты, Васька, пить кончай. А ты, Синицын, к чужой-то не лазь. Своя еще может…

— От тебя … что ли?

— Ты насчет голосования ставь!

— Дак … тут вот … товарищ Прогиндеев ставить будут. А я … я … как все.

Однако Прогиндеева в зале заседаний уже не было. Во время суматохи, он вышел за кулисы и …  незаметно ушел из зала. Смылся, партийный вождь! По-английски, зараза…

Через день к всеобщему изумлению ошинцев сельские слухи разнесли весть о измене власти. Вместо председателя Мужалина в СХА  «Коммунистический серп» появился генеральный директор Матайкин. Говорят, он показывал членам правления протокол собрания, в котором  был избран в эту должность всенародно и единогласно. Говорят уже уволил бухгалтера, завхоза и бригадира. А Мужалина, якобы, готовит под суд за халатность.

Говорят, паи отберут… Но, имущество-то бывшее, колхозное. Это как же –  отберут?.. Не революция же … Не экс-про-при-ация! А потом, говорят, и землю… Которую, товарищ Ленин-то дал. Ох-хо-хо, что говорят-то в народе!

Говорят, в Москве кур доят, а наша Машка пошла и даже титек не нашла.

А, впрочем, поживем-увидим.

 

Шкалик Шкаратин после собрания зашел к Людке Технарь. Взял — под залог. Пошел к Мужалину. Надо Михалычу настроение поправить.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

(Продолжение в следующем номере)

Share this post for your friends:

Friend me:

Оставить комментарий

А ЭТО ТЕБЕ!
Новости сайта

Для расcылки введите свой E-mail:

Архивы
Наши ВКонтакте
Рубрики
Тебе, Web-master!

Наконец-то найдено комфортное, надежное и недорогое решение для профессионального ведения Ваших почтовых рассылок в Рунете - это SmartResponder.ru.

Используйте безукоризненный инструментарий, обучение и мощную поддержку клиентов для наиболее прибыльной работы!

Узнать об этом подробнее >>

Алексей Болотников
Алексей Болотников на сервере Стихи.ру
Вечером деньги, утром – стулья!
Pro100shop
Этот магазин работает на Ecwid - E-Commerce Solutions. Если Ваш браузер не поддерживает JavaScript, пожалуйста, перейдите на HTML версию