Товарная биржа



style="display:inline-block;width:120px;height:600px"
data-ad-client="ca-pub-2387709639621067"
data-ad-slot="3862524761">

You have not viewed any product yet. Open store.
Ваш WordPress будет продавать на автомате!
Skype Me™!

Антон Филатов. Главы из романа « БОМЖ, или хроника падения Шкалика Шкаратина» (в сокращении)

Глава II. Легенда вторая.

 Вся чудовищность образования

Всякая человеческая голова подобна желудку: одна переваривает входящую в оную пищу, а другая от нее засоряется.

Козьма Прутков

 

Нинулька всплакнула в одиночестве, вспомнив о распустившемся прямо на коленке капроновом чулке, с левой, кажется, ноги и горько задумалась. Кровать с вензелями, швабра в углу… Девятимесячная беременность!.. жутчайшая распря с комендантшей, двойки по всем профилирующим предметам — боже, боже, да когда это кончится?!. И кончится ли?.. кончится ли?.. Слезы заливали клеенку  на столе. Горечь слез  и спазмы душевной боли перехватывали дыхание…

Вот тут-то это и началось. Внезапная спазматическая боль, тошнотворная слабость и темнота. И тоннель. И полет в бесконечное ничто… Нинулька моментально все поняла. Чуть отдышавшись от приступа, смоталась до 207-й, где у Лизы Баховой всегда… было. Разбудила Лизку, наврала с три короба и, трахнув ее по балде книгой— для понятливости — взяла- таки «огнетушитель». О, это было все!..

Повеселев с первого стакана, Нинулька моталась по коридору, выискивая свидетелей, очевидцев, а то и просто людей, знающих что и как. Общага была полупустой, полупьяной и  попросту — безразличной. Нарыдавшись с тоски и одиночества, допив «огнетушитель», Нинулька отключилась и позднее  ничего не помнила  до утра, о котором я уже упоминал в своем романе. Извините, если  что не так. Свидетелей не было, за исключением, конечно, медиков из ЦРБ, как всегда опоздавших, по причине сгоревшего стартера, и поменявшихся сменой следующим утром, каким бы трагичным, или счастливым оно не было…

Ну, слава-те, господи!.. Вот это и был самый гнусный зачин повествования, для которого не только слов не было, но и шкалика не хватало.

Ах ты, Шкалик Шкаратин! Шка-лик-шка-ра-тин…

Правда, интересное наблюдение? В молодечестве Женька получил по своим заслугам эту удачную (в стилистическом, конечно, смысле слова) кликуху — Шкалик. И отзывается на нее по сей час. Продумав эту деталь, нахожу, что надо следовать за устойчивой логикой жизни и тоже перейти в основном контексте повествования от незаконнорожденной фамилии Шкаратин к родственной кличке «Шкалик».

Итак, Шкалик родился пьяным. Пошлепав его по ягодицам и не дождавшись адекватной реакции в виде младенческого крика «ма-ма», гинекологические специалисты из родильного отделения ЦРБ, положили младенца в  медицинский таз и призадумались: везти ли молодую маму в реанимационную палату роддома? Везти — чревато стопроцентной гарантией стафилококкового сепсиса, прочно осадившего роддом после победы развитого социализма. Оставить их  здесь? Бросить в первобытнородильных условиях – чревато служебным преступлением. Черт бы драл этих молодых безродных проституток! Черт бы драл это социалистическое отечество!.. Ни условий родить, ни презервативов, ни  умиротворяющей зарплаты… Ни черта! Пока они так размышляли и чертыхались, младенец внезапно затрепыхался в медицинском тазу и впервые издал свой негодующий вопль с тривиальным, не переводящимся на все языки планеты, первородным  текстом: «Ма-ма!». Ах, Женька, друг мой лапчатый,  как он гордился впоследствии этим биографическим нюансом: это был тот первый раз за всю жизнь, когда он, Шкалик, “выручил” всю честную компанию. Все решилось как нельзя хорошо! В тютельку! В золотую сердцевинку  конфликта… Служебное преступление (кстати, первое в нашем криминогенном повествовании) не совершилось само собой.

Нинулька внезапно перешла из состояния «девушка» в состояние «женщина с ребенком», т.е. в одночасье стала мамой Ниной, героиней  с незаконченной сюжетной биографией. И у нее, и у ее новорожденного сына впереди были целые жизни, полные таинственных превращений и удивительных метаморфоз. Вам любопытно?.. Вам хочется песен, как говорят одесситы?!. Их есть у меня!

 

…Теплые, талые апрельские деньки — благодать весенняя!

На проталинах ребятня собирается: охота играть в лапту. Да сыро-склизко еще!.. а жуть хочется…На подсохшем пятачке лесной опушки, у  южной кромки Ближнего Бора, где собираются только теребиловские пацаны, особенно пригревает. Укрытый от ветра и от взрослого пригляда, укромный уголок села манит каждого. Да не каждому  дозволено. Здесь царит иерархия детских отношений… В общем, на чужой стороне и сокола зовут вороной…Вот и тянутся на проталины малые за большими. Куда стадо, туда и овца.  Здесь и «чика» на деньги, и возможность курнуть « Беломора», и услышать страшные и … эти… матершинные  истории о жизни, как таковой. Но самое притягательное – лапта. Главная игра. Просто страсть какая-то. Пуще неволи.

Позавчера Женька искупался. Не от жары спасался  кромешной, не от лапты запотел. Кому рассказать – не поверит. Дылды   теребиловские – втроем на одного : сопатку разбили, юшку пустили… А все волейбол раискин! Раиска — ой и молодец нянька! — привезла Женьке из Ангарска этот чудо-мяч, волейбол, желтый, как пасхальное яйцо! Единственный на все село. Предмет завести и раздора. Дылды Романковы раз попросили поиграть, два… А мама Нина всерьез  возмутилась:

— Что это повадились?.. Хоть бы скинулись пацану на кино… Не давай, Женя, больше.

Скинулись раз, и еще скинулись. Потом за полуметровый корень солодки, жирный как паленый свинячий хвост,  выторговали. А вчера ресурсы исчерпались. Тогда и надавали по сопатке… «В колхозе, — говорят,— все должно быть общее, ну а мячи — особенно…».

Женька и сам чувствовал ужасную неловкость за навязанные мамой Ниной потребсоюзовские  отношения с пацанами. Не по – людски это. Не по- братски…

Только  брали бы в игру…

А они и брали, пробовали спортивные данные, но щуплый Женька играл, как глист: извивался много, а толку мало. Потерпели игру — другую, да и перешли на потребилку. А закончилось все  самосудом и последующей катастрофой…

С разбитым носом и с мячом, успевшим испытать человеческую жестокость, и любовно обтираемый клетчатой рубашкой, Женька убежал на свой любимый мысок, в излучине Мужалинской заводи.

Уже сошел лед. Грязно-синяя вода, студеная по-апрельски, наводнила русло Осинки и бесцеремонно выпирала из берегов. Цепляясь за плакучие ивняки, потопляя прибрежные пни, река бессовестно шарилась по прибрежной серебряной траве.

Женька отмыл окровавленный нос, пожулькал рукав рубашки и… обомлел. Раискин подарок скатывался с мыска. Тут же, обласканный водой, оказался в сажени от берега. Ну что это сегодня  за козни!.. За какие грехи?!

Обомлевший пацан без секунды промедления упал в реку с мыска. И затарабанил руками по воде, пытаясь достать, доплыть, дотянуться  до мяча… Но холоднокровная река плавно закручивала желтый поплавок и увлекала на главную струю. И – поплыл! Женька развернулся к берегу. И погрузился с головой в воду, ощутив дно, выскочил как пробка…

Наглотавшийся холодной воды, ошалевший от испуга и обиды, пацан выполз на мысок, и долго откашливался. Когда сквозь слезы, он различил среди равнодушной воды любимый, драгоценный  раискин подарок, уплывающий в зыбкой волне навстречу неведомым безжалостным далям — сердце оборвалось. Лучше бы утонуть! Проклятая вода!.. Пропащая-пропащая жизнь!.. Женька попинал воду, рыдая и негодуя. И, совсем уже обессилив, поплелся домой, забыв на берегу свою мокрую клетчатую рубашку.

 

На следующий день, когда нужно было исправлять двойку по географии и писать диктант по русскому языку, Женька Шкаратин до полудня искал свой желтый мяч. Нарываясь на собак и гусей, он пробежал по всем огородам, перелезая плетни, заплоты и изгороди вдоль берега Осинки, обшарил и  противоположный берег, переплыв на тонущем плотике полую воду. Безрезультатно! Проверил Левин и Никитин заездки, заливчики под горой, заросли камыша вдоль всей Рытвины. Пополудни вышел на берег Тубы…

Где-то там, напротив Ильинки, или еще дальше, в неведомых широтах, о которых Женька, со своей двойкой по географии, не имел ни малейшего представления, в лучах заходящего солнца, наверное, беззаботно красовался этот поразительно круглый, юркий и навсегда утраченный раискин подарок, волейбол из Ангарска. Единственный на все село, а может быть и на всю округу…

 

— Же-е-ка!.. Же-е-нь!.. — Канючил у ворот Женькиного дома школьный дружок Ленька  Савин. — Ты дома? Чё скажу- то… А Жека?.. —И помолчав мгновение снова гундел — Ну, Же-е-ка…

—Чё базлаешь? — Женька спустился с крыши, где ночевал под ворохом старых тулупов и фуфаек.— Ну говори, чё хотел?!.

— Ну ты дрыхнешь… девки все ворота обоссат…

— Все?

— Да не злись. Я по делу… Ты за забор держись, не то упадешь… — Ленька явно не спешил с новостями, но одна из них распирала его своей ошарашивающей силой. И Ленька смаковал момент, подготавливаясь сразить ею друга.

— Говори, не то получишь…

— Ой-ой-ой…От кого это?.. Заморыш, а туда же!

— Лень, ты капканы не ставь…Пришел — говори… Ты мне старинку принес? Давай…

— Не-а. Не нашел еще… Я… больше принес… Сущий клад.

— И чё это? Где? Тут?.. — Женька обхватил друга и стал хлопать его по пузу, по бокам, по шее. — Тут… тут… тут?..

Они схватили в охапку друг друга.  Завязалась борьба. Каждый пыжился уронить противника и засесть верхом…

На шум из ворот выскочила бдительная  мама Нина. И с криком «Ах вы петухи… щипанные!» растащила пацанов.

— Ленька!.. ты что тут озоруешь? Напал на слабого и коронуешься… Вот я тебя выдеру.

— Ма… да не лезь ты… — задыхаясь цедил Женька — мы же понарошку… Чё ты выскочила?!.

— Какой… понарошку! Он тебе чуть мослы не загнул, гаденыш этакий…

— Тё… Нина… так я же вам новость принес!

— Какую- такую новость? Про космос опять… Дак нам не к чему.

— Не-а. Про мячик ваш! — Ленька выпалил свою новость, как ядро из пушки. И ждал — когда взорвется.

— Про мя- чик… наш, — обомлела мама  Нина.

— Ты нашел его? — Спросил Женька, внезапно вспыхнув спичкой среди мрака.

— На-а-шел. Не я. Тетя Нина, они его покрасили!

—… как покрасили?

— … чем… покрасили?

— да-да, покрасили… белилами! Он еще лучше стал… Новехонький! Только вымазался весь…

— Да кто… кто нашел-то? — мама Нина стряхивала с Леньки невидимые пылинки.

— Дак кто?.. Известно… кто… Хамушины…

— А ну-ка… веди-ка… меня! — Нина, отряхивая руки о передник прытко пошла впереди пацанов. — Ишь, что удумали: покрасить кожу! Безотцовщину обижать! Ну я вам… покрашу рожи…

Пацаны отстали. Они замедлили шаг и  совсем остановились в переулке.

— Ты зачем ей сказал!.. Зря. Сейчас драка будет…

— Дак я ж тебе хотел…

— Хотел он…

— А чё она заводная, как лесопилка?..

— Иди теперь сам… выручай.

— А ты?

Женька молчал. Эта волейбольная драма за последнюю неделю взвинтила его. И уже было успокоился. А этот… друг называется… снова нашел…Теперь мамка ввяжется в душещипательные распри, защищая не Женьку, а свое оскорбленное чувство. Дело может дойти и до драки. И тогда Женька, как это бывало не раз, и сам не утерпит, кинется на обидчиком мамы Нины и будет до крови защищать свою правду, мамку и собственное униженное достоинство…

— Пойдем вместе? Мамке твоей попадет от Хамушихи… — и они припустились на Гробовозную улицу.

 

 

— Толька! Васька! Генка! — кричала мама Нина, перекрикивая собачий лай. — Где мячик? А ну-ка немедля… ко мне! — Во дворе шарахнулись гуси, раскрылатившись с перепугу, влетая на поленницу и в сенник… — Покрасили! Значит-ца!.. — Вопила разбушевавшаяся мамка.

Вышла Хамушиха, квадратная женщина, с ромбовидным лицом и с длинной, почти девичьей, косой за плечами. Мать удалой тройни пацанов и вновь беременная с той же перспективой, она молча и неторопливо вышла за ворота, щелкая семечки:

— Что ты тут разоряешься, Нина Батьковна… Гусей взбулгачила… Ужо не пожар ли на селе?

— Дак я не тебя … кричу. Здравствуй-ка, сватья… Давно тебя не видела…

— Здорово. Что надо-то?..

— Твои сорванцы дома? Погоди-ка… — она обернулась на стоящих поодаль своих пацанов и поманила пальцем. — Ленька! Иди-ка ты сюда! Рассказывай про мячик…

Пацаны подошли и молча насупились.

Во дворе прекратился переполох. Гуси перешли на шип. Собака лениво зевнула и улеглась возле будки.

— Ну что, Бандит, язык проглотил. Что ты против моих пацанов-то треплешься, а?.. Говори!

— Они мячик украли! — Живо среагировал Ленька на свою кличку.

— Мя-я-чик, говоришь… — зловеще протянула Хамушиха. — И у кого украли?

— У Женьки… вот.

— У Женьки! — еще более нагнетала баба. — И какой у тебя, Женечка, мячик был?

— Желтый у нас был, — заволновалась мама Нина.—  Ты, сватья, не обижайся… нам бы ваш мячик… посмотреть…

— А чего его смотреть? На нем не написано, чей он. Да, нашли на назьмах… где-то. Исшарканный весь. Покрасила я его, починила, значит… И никто его не воровал! Ты чё тут, Бандит, тень наводишь на плетень? Иди-ка отсель подобру-поздорову…

— Сватья… Ты погоди шуметь. На каких это назьмах ты его нашла? Ведь уплыл он…

— У вас уплыл, у нас приплыл… Я что зря белила тратила?..  Ничего не знаю… Нечего было рот разевать… — и она решительно повернулась к дому.

— Ай-я-яй, сватья Шура! — Предчувствуя недобрый исход, мама Нина набрала полную грудь воздуха, — и какая же ты бесстыжая! У безотцовщины… мальца несмышленого… воровать…

—… наблядовала, теперь жалишься. –Мгновенно среагировала беременная. И, не глядя, через плечо, с затаенной обидой,  давно искавшей выход, совсем другим тоном обронила –  Что за Гошку нашего не пошла?

— За хромого-то?.. А вот не пошла. А твое какое дело?

— … хромой-то счетоводом стал. Не лаптем щи хлебает. Велик вон новехонький  в сельпо купил… Амбар ставит.

— А где он лес на амбар взял? На назьмах поди? Ась?..

— Ты на что это намекаешь?

— …а я не намекаю! Я прямо говорю: ему Мошков в прошлом годе сколько мешков пшеницы свалил? Не знаешь? А люди все знают!..

— Лю-ю-ди?!. Это кто же у тебя в «людях»-то ходит? Поди хахаль твой, Шурик Пилатов?

— А хотя бы и он… — мама Нина внезапно успокоилась и другим тоном добавила, — Верни мяч пацану, Шура. Не по доброму это… Засудят тебя люди…

Хамушиха тоже взяла тайм-аут в пылу спора. И переведя дыхание, заговорила мягче.— Что ты все «люди-люди»?.. Уж не ты ли, Нинель Батьковна, в люди рвешься?.. Вон Мишка, колхозные грабли украл… А Васька, бык этот, мужчине глаз повредил… хотя оба виноваты! Насосутся бражки и пошли по деревне силу пытать…Это что ли… лю-у-ди?.. Им бы только баб портить да над семьей куражиться… А мячик твой верну я… Вот пацаны вернуться и — возверну. Нам чужого не надо. А ты гони этого…Шурку — хахаля-то… Не по тебе он …нет. Ты девка образованная, молодая,  еще найдешь себе…И Женьке твоему.. человека надо, а не кобелей этих. Ох, Нинель-Нинель… мне бы твои годы… — и она ушла, колыхая огромным животом длиннющий подол платья.

Мама Нина озадаченно постояла у забора, оглянулась, и не найдя взглядом своих пацанов, тихо побрела домой. Смурно было на душе. Гадко.

Ведь куда не кинь – права Шурка. Не пошла тогда за Георгия…Хромотой его отвернулась. Сердобольные доброхоты наушничали, мол, в передний угол посоха не ставят. А Сашка приблудный …подарок, что ли… Две полы, да и те голы… Притулился, кобелек ферменский, и как это у них получается?!. И невольно, как всегда в минуты печали и тоски, на ум пришел образ лунноликого, улыбчивого ангела, подхватившего ее коромысло с ведрами, не умеющего много говорить, но умеющего так сердечно …молчать…И его теплые, сухие руки…И грустноватые глаза…Где он теперь?… Сведет ли судьба на повторное счастье?.. Что- то признаков нет.

Мама Нина машинально обернулась. И не найдя в утлой деревенской панораме признаков возрождающейся жизни, а один лишь неприютный, сырой и ветреный день, прислонилась спиною к обманчиво-теплой каменной стене старой деревенской церкви.

Приюти, господи…

 

… Из школы  Шкалика едва  не вышвырнули за пьянку…за организованный перед э

кзаменом сабантуйчик. Что такое?.. Ну, как вы могли это подумать?!

Любезные клиенты моего  криминогенного повествования! Как автор, преступивший тему, полную уродливых искажений действительности,  со всеми ее космическими дырами, похмельными скандалами, ломкой, белой, и даже родильной горячкой, я глубоко понимаю Ваши сомнения в отношении моей повествовательно-исповедальной линии. Понимаю, сочувствую вам, но не могу поступиться святой для меня, как и для каждого честного автора, правдой вымысла.

Мы ли не  сиживали с вами в тошнотворных закусочных, где незнакомые женщины пахнут лишь  «жигулевским», мы ли  не хлебали через меру пойло сомнительного происхождения, заслужившее всенародное звание  «бормотухи», зажевывая ее вонючий запах хвостом  ржавой  атлантической селедки? Могу ли я трезво врать собутыльнику по застольному периоду? Пусть отсохнет моя наливающая рука! Не толкайте меня под … нее, граждане соотечественники?..

Так о чем это я?..

Женька Шкаратин на экзамен по литературе за полный курс неполной средней школы притащил шкалик шмурдяка. Точнее, поллитра. Не пить, конечно. Просто по привычке, умыкнул у мамы Нины, из-под потерявшего чутье носа, бутылку с похмельной бражкой. И, сунув ее в портфель, автоматически притащил на экзамен. Это было устойчивой привычкой Шкалика — таскать бутылки из-под маминого носа. Кто и когда его надоумил, ученичка несчастного?..

Загадочная жидкость отвратительного запаха и сладко-паточного вкуса делала маму Нину бесконечно доброй и щедрой на оплеухи и сдержанной на похвалу и материнскую ласку. Страдал Женька и  – безвинно страдал. А однажды — спер!.. И — пошло! Умыкнет бутылку, бросит в школьный сортир… Глядишь, на завтра мать, как мать. А не рискнет –  под неусыпным взором — не дает мамашка покоя наставлениями да тычками. Воспитывает в духе разлитого экстремизма. А когда появлялись очередные папы, и мама Нинуля начинала новую жизнь, Женька особенно рисковал, выкрадывая в день по две-три бутылки. И – особенно изощряясь накануне Великих Праздников: дней  Октября, Конституции, Пасхи, химика или  медика, последней пятницы на этой неделе…

Рискнул и теперь. Мама Нина выходила из запоя по системе Нельзя  Бросать Резко. Но вот загвоздка!  Приближался выпускной вечер, и выпускник Шкаратин хотел пригласить родную мать на это Торжество, на его первый Великий Праздник за всю прожитую жизнь. И решив, как и прежде, избежать семейных дрязг, украл эту вонючую бутылку шмурдяка. И, походя, притащил ее в класс, за полчаса до экзамена.

— Жень! — Восхитилась саблеухая Ирка Иванова — ты чё, пить будешь?!

— А че?.. — Призадумался парень. — А у тя закусон есть?

— Ой, девочки, — завизжала саблеухая, — Шкалик опупел! Хочет напиться и на больничный… сесть, чтобы не сдавать…

— Шкалик… Шкалик, — завизжали все вокруг, — ты чё, опупел, чтобы не сдавать?!

— Да я… Да пошли вы… Да  это… Лирику на опохмелку притартал! — Нашелся наконец Шкалик и тут же открыл пластмассовую пробку. — Чуешь, а? Шмурдяк — закачаешься!..

— Ты чё, псих! Заткни! Лирику принес… Да он тебя твоей бутылкой промеж рог… понял?

— Сам ты ш-ш-ши-шизик… Хочешь з-з-з-знать: Лирик вчера в клубе пи-пи-пиво с фи-ф-ф-ф-физиком дули! А-а-а-?.. Понял?.. Давай по граммульке, а, Ш-Ш-Шкалик? — Ободрил друга Леха Пьянников, одноклассник по кличке “Ба-банк”.

—    Шкалики… Несчастные…- осуждали правильно воспитанные одноклассники.

—    …попадешься, Женька…- не то предупреждали, не то сочувствовали другие.

— Да пошли вы все…

За выскобленными и вымытыми по случаю Великого Праздника школьными окнами благоухала размалеванная, самовлюбленная, веселая пора школьных экзаменов. Наряду с сексапильной возбужденностью пестрого пернатого населения чирикали взбудораженные  грядущей ответственностью и тайным вниманием недозревших пацанов прехорошенькие вчерашние школьницы, будущие выпускницы. Всеобщий вселенский гомон сливался в слаженный жизнеутверждающий ровный гул жизни.

Так и хотелось вскочить на свежемытое окно, распахнуть с треском оконные створки и, набрав в легкие шибающего весеннего аромата, изо всей  мочи закричать в равнодушную природную ширь: «Как прекрасна жизнь!!! Иттит-твою мать! » Да так чтобы взвились  в небеса гулькающие пришкольные голуби, а вспугнутое сельское эхо, отраженное от заречных гор, привычно бы вторило: «…мать-мать-мать…»

Женька напряженно затыкал большим пальцем принесенную в школу бутылку. Характерный бражный запах отменного шмурдяка мгновенно заполнил  помещение восьмого «б» класса, удушая запах луговых цветов и свежепобеленной извести…

— Фу, Шкалик, нафунял, — морщились одноклассники. Сейчас придут и найдут, точно  шпаргалку под партой…

— Ты ее за окно вылей, — советовали другие.

— Сургучем залить надо, — вспоминали самые опытные.

— Уксусом нейтрализовать!

— …Хлоркой…

— Да просто выпить и — дело в ш-ш-ш-шляпе, — подначивал уже знакомый голос Ва-банка.

— Да он же умрет! — искренне протестовала все та же  саблеухая Ирка Иванова, растопыренной ладошкой хлопая себя в лоб.

— Конечно, выпить… Только на-на-на всех… Не-не-не одному же Ш-Ш-Шкалику отдуваться! — волновался Леха.

— Сам виноват…

— Да  замолчи ты, ударница несчастная!

— Наш-ш-ш-шли стрелочника, Ш-Ш-Шкалика!

–    Ну что вы резину тянете! Сейчас придут!.. Они, кажется, уже идут!..

— Братцы, я придумал! Эврика!..  — Эдик Пальчиков вдруг вскочил на парту.

— Ну, чё, говори?..

— Давай, Эд…

— Братцы! В этом сосуде находится пятьсот миллилитров этой… чего там находится. В нашем классе до конца учебного года осталось 25 человек… Если пятьсот миллилитров разделить на 25…

— Я хоть лопну — не буду, — выскочила Ирка.

— И я…

— … И я — хоть убейте меня.

— Предатели…

— … враги народа!

— … то, значит, на каждого получится всего лишь по 20 миллилитров. Слону — дробина!

— Ура! Да здравствует великий математик…

— … профессор Бутылкин!

— Эй, профессор, а сколько это будет в литрах?

— Ой, мальчики! Они сейчас придут, — ворвалась в дверь Ленка Огородникова, шпионившая под учительской дверью.

— Стаканы давай…

— Здесь только реторты…

— Давай реторты!.. Шкалик разливай.

В цейтноте предэкзаменационного банкета банкующий Шкалик за отсутствием опыта и мерной тары опорожнил только две трети сосуда, когда разведчица Огородникова истошно завопила: «Иду-у-у-у-т!!!»

Они  шли по короткому школьному коридору, словно буцефалы Александра Македонского, целеустремленные, неотвратимые, не оставляющие никакой надежды. Спрессованное их поступью время было временем «че», оно ломилось в класс, призывая к принятию нестандартных решений и всей ответственности, сравнимой, пожалуй, только с таранным орудием мрачного средневековья, всей ответственности за грехи наши  — на себя.

– идут, идут, идут…- часто, громким шепотом голосила Ирка.

-Братцы. открывай окна!

-… дверь держите!

– Ой, что сейчас будет!.. что будет…- повизгивали самые пугливые.

 

Любезные клиенты моей криминогенной литературы, здесь я должен сделать отступление от своих правил, с тем, чтобы снять нервное напряжение, отдающее дрожью в борзописном пере. Прошу извинить. Если у Вас все в порядке с нервной деятельностью и сердечной недостаточностью, Вы можете на короткое время принять позу змеи, или поникшего лотоса, полезные для физической разгрузки затекших членов. Если у вас есть в вашем баре, или в буфете, а, возможно, и в тайной заначке… самая малость, на донышке, позвольте себе… на мой счет… для снятия назревающего стресса. Если же вам не свойственно  ни первое, ни второе и не волнует повествовательная перипетия, оставьте на неопределенное время мой роман и в независимой нейтральной обстановке вернитесь мысленно к нехитрой фабуле злоключений Шкалика Шкаратина. Не лишайте себя удовольствия мозговой игры!

 

Уволили шофера Борьку Цывкина и с Целлюлозного комбината. Начитавшись и наслушавшись гневной филиппики наиболее оголтелых хулителей нового предприятия – таковым  был ЦБК – Цывкин не сдерживал и своего языка: к каждому приставал с цитатами из статей о защите великого Байкала. Более всего, кстати и не кстати, везде цитировал Лику  Сизикову, председателя Общества охраны природы: « Целлюлоза нужна. Но не такой же ценой!..». «…Каждый рабочий комбината, не вступивший в ряды Общества защиты природы – не достоин звания настоящего человека!…» И т.п. Выступил и на торжественном собрании в честь Дня легкой промышленности. И здесь процитировал накопленный сборник расхожих афоризмов. Да как не кстати! Присутствовавший на собрании директор ЦБК недоуменно, сверх очков, посмотрел на начальника отдела кадров. Женщина ответила ему взглядом, полным исполнительского рвения. Директор перевел взгляд на оратора Цывкина. Женщина посмотрела туда же и этот  ее взгляд мог бы испепелить самозваного трибуна вместе с трибуной. Утром Борьку уволили. С согласия профкома, парткома и Общества охраны природы. Лика Сизикова негодовала больше других. В её реплике – « Застав мужика богу молиться, он и  лоб разобьет»- секретарь парткома подметил  аполитичность, а другие – только двурушность принципов. Борьку уволили за пьянство на рабочем месте, без отработки и выходного пособия.

Сейчас он крутил руль леспромхозовского лесовоза. Работа привычная и –без политики. Правда, леспромхоз обслуживал Иркутскую ГЭС и здесь была своя коллизия взаимоотношений. Но Борька, после поражения Движения в защиту Байкала и собственного фиаско, осторожнее цитировал крамольные слухи. Платили и здесь хорошо, и Цывкин не отказывался от сверхнормативных рейсов.

Этот рейс был последним перед отпуском. Уже давно созрела мечта закатиться на юг, к морю. Заработанные в последний год деньги, тратить было не на что, да и не с кем. Цывкин так и не приглядел среди леспромхозовских девах достойную. И, собираясь к самому синему Черному морю, думал: не везти же дрова в лес! Однако, на разгрузке ему не раз приписывала кубометры чернявенькая Анечка, демонстративно носившая соблазнительную грудь, и умеющая откровенно-долго не отводить глаза. Цывкина подкупала ее предпочтительность, соеденимая с премиальностью.  Но общения у шоферов с приемщицами были лишены романтики и  амурных возможностей.

Подъезжая к лесопильному комбинату, Борька все же вспомнил Анечкин образ и невольно прибавил газу.

Анечка должна была работать в ночную смену. Цывкин  подвернул  в ближайший гастроном. Перед самым закрытием полки были полупусты и не впечатляли выбором. Вино-водочный отдел, однако, как всегда, соблазнял этикетками и формами.  Он выбрал  неказистую бутылку «Черноморского рислинга»и , на всякий случай, водки…

 

…Шкалик Шкаратин выпил с первой же стипендии. Лиха беда — начало… Человеку с незаконченным высшим образованием пристало более осмотрительно совершать общественно-порицаемые поступки. Более рационально пользовать личный бюджет и думать о всевозможных последствиях пьяных вакханалий. Шкалик это интуитивно знал. Неодолимая тенденция первой трети его биографии приобретала неуловимый окрас ультра-маринового пламени спиртовой горелки. (Если вы хоть единожды в жизни подносили спичку к разлитому по столу спирту — вы знаете, о чем идет речь). Выпил Шкалик, внутренне сопротивляясь, отклячив губу со всевозможной брезгливостью, но и с великосветским достоинством, поднеся к носу надкушенный кусок хлеба, т.е. точь-в-точь как в питейном ритуале мамы Нины.

Выпил не один, а «на троих», что тоже о многом говорит искушенному, извините, читателю. Да?!. Точно?.. Именно «на троих»… Я хочу сделать вам соответственное предложение. Мой любезный клиент, войдите в мое положение и в мой роман на правах действующего лица и вы воочию представите себе картину ритуального застолья по поводу Великого Праздника — дня Первой Стипендии. Итак, вы здесь, я, как всегда, на своем месте, а Шкалик в повествовательном начале назревающего конфликта. Чувствуйте себя увереннее! Трахнувши по единой и занюхав надкушенной осьмушкой хлеба, мы можем посмотреть в глаза друг другу. Простите, у вас в глазе некоторое недоумение… Но это не относится к роману.

Вы знаете, товарищи, как бы косо вы не смотрели на складчину, ну, не упрямьтесь, не лукавьте, признайтесь: есть что-то заворожительное в самой идее «сброситься», что-то массонски-мистическое в подготовительной процедуре сговора и уж, конечно же, есть что-то братское и глубоко-человечное в звонком соединении стаканов. Да под хороший тост! Да под традиционную закусь!..

Кстати, я вспомнил…  вы закусывайте, не церемоньтесь. При приеме на работу американский рабочий проходит тестирование. Среди вопросов теста есть один, прямо-таки скабрезный вопрос: «Пьете?..» Вы улавливаете атмосферу?.. Признать честно свои человеческие слабости, в том числе слабость  «принимать по маленькой», мол, хоть и редко, но иногда пить, — значит, поставить под сомнение результаты теста. Признаться в обратном, что мол, не пью — поставить под сомнение правдивость своей личности и чистоту теста. Как быть?.. И когда об этом спросили одного нашего общего знакомого, он моментально ответил: «Пью, но с отвращением!»… Каково, господа – товарищи?! Ха-ха… И вы знаете, это не изворотливость ума, это — внутреннее состояние каждого  из нас, когда бы мы не приступали к процедуре. Да и как иначе? Сам организм отторгает наши подношения! Но это к слову.

Получив первую стипендию, внезапный тайный клад, не пролонгированный наперед на всевозможные грядущие траты, Шкалик попросту ошалел от необходимости принимать решения в связи с наличным,  обрушившимся на него,  капиталом. Я не делаю здесь моему герою рыбьи глаза. В школьные годы Шкалик ходил в кино, приобретая билеты в обмен на куринные яйца. Подарки одноклассницам делал сам, сливая в новый флакон недопитый папами одеколон и эфир из больничных ампул. Обновки доставались обычно чаяниями школьных профсоюзных комитетов. Наличные деньги никогда не жгли его девственные ладони. И первые рубли, доставшиеся в обмен на каторжный труд воспоминаний не забытого и запоминание  непонятного, были сущим капиталом, требующим немедленной … сатисфакции, как говорили некогда гусары.

Товарищи, здесь на правах хозяина, я  приглашаю вас к тосту за моего подопечного героя Шкалика Шкаратина. Обмоем вместе с ним его первый капитал в виде первой стипендии! Не отворачивайтесь, друзья, не задерживайте стаканы. Всех стоящих за страницами моего романа, но активно сочувствующих судьбе главного героя и всех его лучших очернителей, прошу принять мой тост и — по возможности, понимаю… по возможности, друзья мои, присоединиться к нам. Ну а уж закусить… Чем богаты, тем и рады… Не побрезгайте.

 

— Фамилия?

— Шкалик…

— Что — шкалик?..

— Шкаратин.

— Шкалик, или Шкаратин?..

— Шкалик… Шкаратин Евгений Борисович.

— Евгений Борисович Шкалик-Шкаратин?

— Шкалик — это… псевдоним.

— Понимаю… Вашей фамилии очень не хватает именно этого псевдонима. И давно это у Вас?..

— Что?

— Фамилия…

— С детства, кажется.

— Пьете часто?

— Два раза.

— ? В месяц?.. В день?..

— Не-е-е… За всю жизнь.

— Понимаю. Первый и последний раз… Вы в армии не служили?

— А чё я вам сделал?

— Я хотел бы понять мотивы поступков.

— А у меня их нету.

— Мотивов? Хм-м.

— Поступков.

— Вы мне, Евгений Борисович, Ваньку-то не валяйте. Расскажите-ка лучше свою биографию.

— Я… это… родился в тысяча девятьсот…

— Покороче. Без хроники.

— Я родился… потом пошел в школу… Не закончил ее …

И поступил в институт.

— Да… Не густо. А кто ваши родители?.. Национальность?.. Имеете ли родственников за рубежом? Рабочий стаж? Партийность, наконец…

— Ничего не имею.

— Хм… Я верю, что вы не член нашей партии, и, может быть, круглый сирота, ну а… к  какой нации вы принадлежите?..

—  У меня не записано.

— Неужели?.. Может быть, вы еврей, и этого стыдитесь? Но ничего постыдного здесь нет. В нашем многонациональном государстве евреи — не самая паршивая нация…

— Я не еврей…

— Может быть, чукча?.. Мордва? Удмурт?

— Нет.

— Ну а кто же, кто?.. Татарин?..кто … на конец?.. Чечено-ингуш?..

— У меня с детства глаза узкие, наверное, потому что мамка чё попало сосала.

— Что-о-о?.. Что сосала?

— Брагу, одеколон, огнетушитель… этот… ацетон пила.

— Ну вот, видишь, Шкалик?.. Пить — это дурная наследственность. Но вы, надеюсь, не потерянный для общества товарищ. А, извините, Ваш папа…он…пьет?

–  Не знаю…Не помню, кажется все пили.

– Кто –все?

– Папани мои…У меня их много было. Я про всех не знаю.

– Н-да …незадача…Ну, вот что, Евгений, я  говорю Вам, что пили Вы в последний раз. И прошу это хорошенько запомнить. А сейчас идите на лекции. И подумайте  там о нашем разговоре…

— До свидания…

— Идите, идите …Шкалик. Тьфу ты…Шкаратин.

Этим разговором и закончился первый публичный выговор нашему герою за пагубную привычку к алкоголю. Закончился тихо-мирно, без особенного ущерба для общества и, конечно, без последствий для противной  стороны. Шкалик вышел из деканата не побитым, не подавленным моралью, если не принять в счет некоторые гнусные намеки декана. Круглое сиротство, еврейское происхождение, многозначительная беспартийность. И еще факт, больно задевший меня, как автора криминогенного романа, должен здесь отметить. Впервые за всю свою будущую жизнь Шкалик Шкаратин получил Последнее Предупреждение. Но эта тема специального исследования, которому еще будет место в нашем романе. А засим я приглашаю вас занять позу Змеи перед нижеследующим продолжением.

 

— Прошу за кафедру, Евгений Борисович. Сегодня ваш  кафедральный… так сказать… час. Захватите конспект… И сюды, сюды, пожалте, сюды…

Лопшаков уступил свое место и встал в позе троянского коня у широкого, давно не мытого окна, закладывая руки за спиной.

— …Итак, Вы Спиноза. Или Платон, Диоген Синопский, Парменид…  Кто Вам больше нравится… Вы — перед аудиторией… На площади разношерстная публика… Торгующий люд, гончары… Симпатичные и… блудливые  женщины. Здесь гомон и брань… Здесь и поют, и пьют… Корякин летописует что-то на английском, а  Люся Штиглова, кажется, вяжет нечто, под столом  на самое себя, или чтобы одарить… дремлющего Апполона. Не вертите головами… все внимание философу Шкаратину… Коллега Шкаратин накануне публичного заявления. Это его кафедральный час. Что же вы скажете нам, вашим согражданам, выйдя из бочки?.. Чем просветите? Гневную филиппику? Общетеоретическую риторику? Может быть, призовете на войну за успеваемость? Ваше право…Перевоплощайтесь, Евгений Борисович. Три минуты Вам на подготовку, на вхождение в роль. Прошу три минуты тишины…

Так он сказал, загадочный Лопшаков. Лопаясь от идеи и самодовольства. Сам воплощенный Спиноза и  Апполон. Умница и красавец. Сергей Варламович. По большому счету — Апполон Бельведерский. Нагуталиненные туфли, галстук в горошек, костюм-тройка, шарм в виде вузовского значка и брелока на цепочке. Студенты, а более того, студентки, пребывали в восторге от личности и выходок своего философа. Терпели и философию.

Евгений Борисович пытался думать, заискивающе глядя в глаза однокашников. Дума не работала. Однокашники тоскливо ждали конца занятий. Билась муха. Все устали от посредственности событий.

—  Ну что, Шкаратин. Прошло пять минут. Заступите на кафедру и… излагайте ваше кредо. О чем бишь оно!.. Пожалуйте. — И сделал  ручкой, Апполон и Спиноза …

— Я … это, — начал Шкалик, заступив на кафедру, — про вред курения и пагубные привычки… Я всем советую бросить  курить и … эта… пить. И начать жизнь с понедельника. И жить по-новому… Вглядываясь в светлое будущее.

— Браво! Смело и актуально.  И довольно-таки близко к общественным проблемам. Но активнее, активнее!

— Товарищи гончары, купцы и … последние нищие, — глубоко вздохнул и выдохнул Шкалик. Граждане нашего города и из… сельской местности… по имени… Гондурас! Бросайте курить и пить чачу. Это все до добра не доведет!.. — Женька воспользовался жестом, — от никотина дохнут мухи и лошади… тоже. А от алкоголя — даже люди спиваются. — Шкалик вдруг шагнул с кафедры к столу Лопшакова и коротко, эдак иллюстративно, шлепнул ладошкой гадко-ползающую муху. Вероятно, кружившую от никотина. — Аудитория пискнула. Лопшаков предостерегающе вскинул руку. Шкалика понесло.

— Только неприметная… чернь и последние проститутки курят и пьют вино. Они отравляют себя и своих потомков. А также рожают уродов и детей-алкоголиков. — Однокашники снова прыснули, слегка сдерживаясь, кося на предостерегающий жест Лопшакова. Смех давил уши. Изнутри.

— Господа, — поправился Шкалик, — греки, китайцы и прочие торговые нации… Эй, вы сидящие в пыли, на голом песке и на «камчатке», посмотрите на меня… снизу вверх: я курю. — Женька применил жест, — и пью, — и снова жест… — Один грамм никотина убивает лошадь, а одна стопка алкоголя тошнит желудок… Посмотрите на меня, господа хорошие, разве можно держать меня за… за… за…

— Хвост! — подсказал кто-то, откровенно хохоча.

— … хобот, — блеснул другой, из «греков» или  «китайцев».

— …за здоровую лошадь, — не потерял Шкалик красную нить, — или за…

— …за зайца во хмелю! — сострил Волжанин.

— За  зайца во хмелю?!. — обрадовано подхватил оратор. Рухнул потолок. А возможно институт настигла систолическая весна. Аудитория, упала на столы и вибрировала в такт систолическим колебаниям.

Сергей Варламович оторвался от окна и возмущенно замахал крыльями, точно хотел подняться над аудиторией. Смех слегка угас. Пожар ушел вглубь.

— Продолжайте Шкаратин. Развивайте тему. И следите… следите за полетом мысли. Вы же философ, ораторство — ваш хлеб, ваше море. Купайтесь! Поднимите эти падшие души, ведите их … за собой, — не совсем уверенно закончил он и поправился. — К светлому будущему!

Шкалик глубоко вздохнул. Напрягся и … вдруг резко оторвался от кафедры и выбежал в широкий проход перед аудиторными столами. Быстро забегал по нему, углубляясь в тему. Зал замер, напряженно притих…

— Да что курение? И что есть — питие?!. — Шкалик  снова зацепился за что-то. — Разве у вас нет других пагубных привычек? Например, греки лживы и хитры, как троянские кони и сверх меры воинственны. Кто спровоцировал падение Афин?! Кто затеял эту войну? Внедрил троянского коня, нафаршированного пьяными греками. Китайцы что ли? А-а-а?!! Китайцы — непорочная нация? Зачем же тогда они воздвигнули Великую китайскую стену? Скрытность — вот порок! Глупость — вот причина! А вы, евреи, армяне и чукчи?.. Что притихли? А-а-а?! Не зря про вас сочиняют анекдоты на все случаи жизни! У вас вообще нет положительных привычек, только — пагубные. Вы и глупые, и жадные, и алчные, и похотливые.  Человеческие подонки!.. — кинул Шкалик в затихший зал где-то недавно прочитанную хлесткую фразу. И зто  было –  слишком …слишком инерционно. Шкалик точно напоролся на копье. И завис. И осекся. Так иногда хлебнешь не в то горлышко, и не можешь проглотить. Аудитория посерела. Лопшаков слегка растерялся. Возникла гоголевская театральная пауза…

Мой уважаемый клиент! Отойдите, не скрипнув половицей, слегка в сторону. Не спугните их. Посмотрим на это с расстояния от Москвы до самых до окраин. Посмотрим на север, на юг, на дальний и ближний угол нашего зрения.  Призадумаемся. Не кажется ли вам, что петух прокукарекал? Или собака лает?  Да и сам человек – существо слабое и легко возбудимое – не способен ли в состоянии творческой эйфории перепутать нравственные ориентиры? Не так ли, увлекаясь, уклоняются от красной линии гениальные сумасброды- поэты, режиссеры, композиторы…- интригующие,  заманивающие и заблуждающие  нас, тьмы и тьмы, и тьмы… еще более не устойчивые и заинтригованные массы? И не в восхищении ли мы от этой одурманивающей игры – до поры, до ошеломительной кульминации, до шока… Как это напоминает историю с рязанской коровой… вы помните?… мочей …в салонный зал!

Сергей Варламович Лопшаков ушел с половины семинара, оставив Шкалика Шкаратина  на площади, наедине с разношерстной публикой, и в недоумении – до конца занятий. Да и много позднее Шкалик Шкаратин так и не мог взять в толк: а что это было?

Визжала пила! Пела песню на родном языке. Лес плавно циркулировался. Знакома ли вам музыка лесопильных заработков?.. Пот и свежий лиственный опил на обнаженной доверчивой спине?.. Веселая кутерьма горбыля и лиственной коры завораживали испуганные глаза студентов-практикантов. Хватай-бросай… Не падай… налево-направо… кругом… следи за осанкой… перед крановщицей, да перед приемщицей. Перекуривай!

Лесопильная фабрика, смутно напоминающая в своих основных очертаниях –о, поэзия транспортных блоков и функциональных узлов! –  такую же непостижимо загадочную конструкцию самогоноваренного аппарата, с первых же часов работы покорила студентов беспрерывным процессом. Круглый лес, захваченный извне, точно коровьим языком, брошенный в зубатую улыбающуюся пасть, торжественно дифилировал по транспортным цехам, делясь и дробясь на доску и плаху, на горбыль, шпалу и лафет. Неумолимо, точно в водопаде, низвергался   пиломатериал к сортиментным штабелям. Хватай-бросай! В том числе наши знатоки-студенты, в том числе беспаспортные паденщики, в том числе женщины «безполые», а потому и бесплодные, шумно дыша, сморкаясь и матерясь, складировали чуть дымящиеся, приятно пахнущие доски, брус и  бруски в штабеля. Кранбалка, точно самая ловкая африканская обезьяна, хватала упакованные пачки и выносила за пределы внутренней освещенности, в холодную и промозглую   весеннюю тьму. Доковский челюстник, по-щучьи смачно, зажимал горбыль и вывозил его в ночь.

Есть особенная красота в тяжелом физическом труде — красота  осознанной  необходимости. Скорее, это философская категория. И не зря каждый год второкурсники, после курса общей философии, проходят здесь производственную  практику. Освежает, знаете ли,   мыслительный процесс, наполняет его научно-практическим мировоззрением.

К первому перерыву студенты были в мыле, но не пали духам. Хлопали друг друга по спинам и взашей, сбивая опилки и стрессовую атмосферу.

— Чё, Шкалик, натянул кепку? Это тебе не у Зинки в пуговочках ковыряться?

— А ты чё, бугай что-ли?  А ну покажи ручки?

— А ручки-то вот они…

—Дрож-жат!..

— А у Волжанина, ты глянь, волосы седые… из носа… Посед-дел человек!..

— Дак док-то нас всех сегодня поседеет.

— Не ссы, Омелькин. Родина тебя не забудет.

— Парни, предлагаю дать деру. Кто за?!. – неожиданно заявил Шкалик.

Все замолчали. Это был вызов. Окровенная провокация. И следующее слово должно быть довеском на чаше весов. Весы колебались, все молчали. В проеме Дока неожиданно появился голубь — среди ночи — и загулькал.

— Чего это он? Не спит.

— Бдит!

— Это же вестник богов, братцы! Зовет нас за собой, –переиначил свой вызов Шкалик.

— Зовут орлы. Или буревестники…- философски заметил Волжанин.

— Соколы…

— А голубь — символ мира.

— .. мол, мирно продолжайте рыть себе могилу.

— Ну ты, б…, не каркай… Ты, Женька, не ссы и не каркай, понял?

— А ты, Рыбный, не воняй. Ты — не жила. К полночи из тебя весь вонизм выйдет, и ты по-другому запоешь.

— Кто — я ?!.

— Шкалик, кончай нагнетать! —  серьезно закипел Волжанин. Остальные тоже обрушились на Шкалика, и в шутку, и всерьез.

Голубь внезапно сорвался из небесного проема и спланировал к навесу, где  дневная смена обычно поедала свой «тормозок», курила, «забивала козла». Сейчас здесь было пусто и темно. Хотя крошево среди окурков можно было посбирать.

— А, проголодался, проглот!..

— Он, как Федя Корякин, по ночам под стрехой жует.

— У Феди диабет, а ты что делаешь по ночам под стрехой?..

— … с Катюшкой Сидоровой? А-а-а?..

— … да под одеялом?!. А ну посмотри, у тебя  шерсть есть на правой ладошке?..

— Да пошли вы в пень дырявый…

— Ха-ха-ха!..

Загрохотал всей мощью лесопильный  цех. Вспорхнул в испуге голубь. Контингент занял свои места. Пошло-поехало.

Шкалик однако, не сразу  встал к конвейеру. Он долго переобувал сапоги, натягивал верхонки. Первая, подхваченная им,  плаха внезапно уперлась в ограждение, напряглась и с треском лопнула. Ее обломленную часть бросило на Женьку Шкаратина, точно огромную руку, отвешивающую пощечину. .Женька  упал на конвейер и его тут же сбросило на пол…

В шуме лесопилки никто не слышал треска и хлопка, и никто ничего не понял в первое мгновение. Первым завопил и замахал руками Волжанин. Крановщица удивительно быстро выключила конвейер.

Мгновение,  или целую  вечность, продолжалось  оцепенение. Конвейер встал. Шкалик лежал.. Остальные не могли пошевелиться…

-Человека убило! – закричал кто-то из темноты.

– …не мог пригнутся, – укоризненно- растерянно произнес Волжанин, – что делать –то?

-Тащить его надо …куда-то. Где тут врачи есть?

– Какие тут врачи, дурень, в час ночи…

–  Не стоять же тут до утра?…

– Давайте искусственное дыхание делать…как учили.

– Ну и как это?

-Рот в рот… кажется.

-Ну что стоите –то? Надо же что-то делать!… – Рыбный, точно параноик  с приступом диареи, запрыгал на месте, потрясая воздух растопыренными ладонями.

– Надо посмотреть…зеркальце бы… Может, живой?- Федя Корякин первым приходил в себя. Он подошел и наклонился к лежащему навзничь Шкалику, попытался заглянуть ему в лицо. Рыбный подошел следом .Вдвоем они осторожно приподняли тело, не решаясь перевернуть его. Остальные сгрудились вокруг.

-Парни, надо нести его на дорогу! Может, кто поедет…- предложил Омелькин.

Из темноты вбежала женщина, в начале смены объяснявшая студентам технологический процесс. Она, как сумасшедшая, трясла головой и тихо бормотала:» …ой, убило, убило, ой-ёй, убило человека… ой, боже ты мой…».

Внезапно в слабо-фиолетовом свете цеха разлился ярко-розовый оттенок извне, а может быть, голубовато-бирюзовый отсвет лунного неба смешался со светом фар въехавшего на территорию лесовоза, а может быть. произошло что-то еще невероятно роковое, окрасившее растерянную группу людей бледным  хвойно-зеленым колоритом .Был ли это  минутный массовый психоз, космическое явление, или иное, необъяснимое и даже не принятое всерьез, а только что-то произошло. Не Вирус ли зелененький разлился в драматической атмосфере? Под стрехой снова объявился давешний голубь, «вестник богов»,  затмивший небесный проем, и дружелюбно загулькавший свою голубиную песню.

– Братцы!.. Там машина… – судорожно выговорил Омелькин и первым кинулся на улицу. Остальные, не раздумывая, устремились за ним. Осталась только стонущая, или скулящая женщина. Она словно ничего не замечала и не чувствовала, кроме чужой беды и боли…

Борька Цывкин долго недоумевал и негодовал перед ажиотажной группой студентов, пока из темноты, как с того света,  на него не вышла чернявенькая  приемщица Анечка. « Человека убило…» – тихо сказала она Борьке. И Цывкин мгновенно все понял.

Он круто развернул лесовоз, едва не захлестнув хлыстами и студентов, и  Анечку, бросил машину и побежал в цех. Совсем бесцеремонно он схватил Шкалика на руки и бегом устремился обратно…

На трассе Цывкин гнал, как никогда не ездил с лесом. Анечка, тихо стонала, придерживая голову Шкалика на своих руках. Волжанин, примостившийся рядом, пытался объяснить дорогу до травмопункта.

– Ты, парень… как тебя?… возьми водку в бардачке… Нашел?.. Там она! Открой и  потри ему виски… Да не мне! Ему…- Цывкин всматривался в несущуюся навстречу ночь. – Еще губы смочи… Ну чего ты пальцем ?!. Плесни на губы!

Внезапно Шкалик закашлялся и зашевелился. «Жи-фой!» – с каким-то идиотским акцентом выкрикнул Волжанин.

-А как же! – весело подтвердил Цывкин – Водка  свое дело знает. Ничего, сынок, жить будешь… – с азартом говорил Цывкин, не подозревая о точности сказанного слова.

В травмопункт Цывкин внес Шкалика, с осторожностью первородной матери. Неуклюжую помощь Волжанина досадливо  отвел плечом. В приемном покое поднял невообразимый шум… Потом долго успокаивал слегка пришедшую в себя Анечку. На прощанье сказал Волжанину:

– Ты, паря, здесь останешься? Правильно! Хвалю…Скажи, как товарища-то кличут?

– Шкаликом – рассеянно ответил Волжанин.

– Примечательная фамилия…- уже на ходу усмехнулся Цывкин. Приобняв Анечку, он уходил по длинному коридору приемного покоя. И даже не оглянулся.

Глава VIII .На исходе бабьего лета

Если человек бунтует, то не от стремления взять чужое, а  от невозможности сохранить свое.

Эдмунд Берк

 

 

Село Ось захватило общественными страстями. Ой, как взяло!.. Завертело тихое болото мутным омутом, словно овцу кружалую нечистыми силами. Зашатало и зазнобило кряжистый сибирский организм неведомой лихорадкой Из всех щелей и прогалин осинского селения полезли, точно суетливые тараканы, слухи и домыслы, поражающие здравый смысл несуразностью, а то и потешающие честной народ откровенными небылицами.

«…Паи скупают… колхоз дотла гробят!» — роптали  озадаченные умы на всех углах — «Под олигарха подводят…».

« Душат дальше…Видать не додушили…».

«Говорят, американскую супер-технику в колхоз  завезут и технологию дадут» — несмело воодушевлялись оптимисты. Пессимисты поддакивали: « Ага…Из коровы сливки потекут…прямо на базар».

«Жди! Последнего скота на колбасу сведут», — гневно урезонивали другие.

Рваная паутина слухов и сплетен — бестолковые коммуникации сарафанного сельского  радио — напрочь пеленала общественное здравомысленное сознание. Да и было ли оно? Откуда ему было взяться? То петух прокукарекает, то конь заржет…Соседи между собой… собачатся, а муж жену коромыслом… информирует…

А где местная свободная пресса, праведное радио, независимое телевидение? Где власти, избранные всенародно и гласно, обещавшие в предвыборных агитациях «управлять принципиально»  и «вовремя информировать»?..Почему не разъясняют? Почему не появляются среди народа в часы «разброда и шатания»? Куда подевались партийцы, общественники, сельские авторитеты? Почему молчит праведный глас самого народа? Где, в конце концов, самое передовое  общество из гармонично развитых членов, построившее в годы Застоя “развитой социализм”?.. Безмолвствуют. Не дают ответа. Только час от часу не легче. Словно чирей на видном месте, поселилось досадное  недоумение.

 

Зойка Свиридова схлестнулась в остром разговоре с колхозным экономистом… с экономисткой… туды-т-твою… чего она там еще «эконо-о –омит!»… Полиной Прорехой. Полина Никитична — женщина жаркая. Церемониям не научена. А и Зойка Свиридова — под масть.

Не поделили хлеб в магазине: Зойке не хватило, а Прореха последние пол-лотка забрала. Не то сухари сушить, не то свиней кормить…Ай, как Зойка разобиделась!..

— Ты, Полька, пару булок-то оставь…Не то еще вспухнешь! — съязвила языкатая сельская баба, поджимая губу.

— А и оставила бы…смотря кому. А тебе, ядовитой, не впрок будет. Вон бутылку возьми…

— Ах, ты, кобыла конторская!..Она меня учить будет… Подавись!

— Эй, бабы-бабы,— попытался урезонить развоевавшихся  особ хозяин прилавка Николай Корзинкин, — не шуметь в магазине!

— Ты сама, кошка дранная, подавишься скоро! — продолжала огрызаться экономистка.

— На что это ты, блядина, намекаешь?.. На пай мой не проданный?

— … а хотя бы…

— … зубы коротки! Вы мне еще за солому… не рассчитались!

— За каку-таку солому?

— За прошлогоднюю!

— А ты ее и не получала!

—    Не получала, да…Твоих рук дело…Деньгами должны отдать!

— …и не получишь. Научись с людьми разговаривать.

— Когда это Прорехи людьми стать успели?!

— Ах, ты…тля!

— … сама такая!..

И «кошка драная» и «кобыла конторская», вытеснились в дверной проем торгового ларька, и разошлись по сторонам, растрачивая, «что осталось русской речи»…

 

Шкалик тяготился новой работой. Пересесть с ЮМЗ на УАЗик – подвигу подобно.

Но  водительские права и навык  были ещё со времен геологоразведочной  экспедиции, а конфуз в пойме Моторинской балки, как ни странно, обернулся новым назначением. Что думал агроном, сажая Шкалика за руль рядом с собой – про то нам не ведомо. Только и сказал: «При мне будешь…». И быть рядом пришлось, как проклятому. День и ночь! Без выходных и проходных. Уже на пятый день новой работы, когда внезапно не хватило поллитра бензина, и два мужика добирались домой пешком и затемно, Мужалин, в сердцах, сказал Шкалику:

– Не ожидал от тебя. Завтра в пять УАЗ должен быть помыт и – под окном у меня…

– Дак…как же…- пожал плечами Шкалик, не выражая истинного настроения.

А как-то они гнались за «Волгой», удиравшей с краденным тележечным колесом, и Шкалик проиграл гонку, побоявшись подставить свой борт черной легковушке. А днем позже возил в город бухгалтера и-по неосмотрительности – едва не задавил бездомную собаку…Бухгалтерша не преминула  громко «приласкать» в присутствии  нового председателя.

Быть на виду, соответствовать высокой должности личного водителя – не для рядового человека. Для избранного. Таковым себя Шкалик не считал и не ощущал. И каждым днем тяготился своим рабочим местом удвоенно. Но заявить о своих терзаниях он тяготился вдвойне.

Мужалин утешался в работе. И главная утеха — полевые просторы. В окоеме глаз, куда не поверни шею, разноцветные трапеции послеуборочной геометрии сельскохозяйственных угодий: черные вспаханные участки среди щетинистого жнивья пшеницы, ячменя, овса; длинные прогоны кукурузных массивов, опаханные по краям, впечатляющие образом гигантских овальных «колье» на желтой витрине природных просторов… А там — нити пыльных грунтовых дорог, словно серебряные каймы. обрамляющие витражи стекол. Там –  зелено-багровые защитные полосы, будто бы аметистовые ожерелья, уложенные в   черный бархат осенней  пахоты.

…Сегодня он спешил на сушилку. И подгонял Шкалика, щедро броня его и за неумеренную скорость,  за дорожные рытвины, и опоздание к назначенному часу.

 

Придя домой, Зоя Свиридова, пролила слезу — за судьбу свою горькую, за безысходность… Побежала к соседке — Варьке Аркадьевой — и слово в слово  – пересказала той и про солому, и про пай, и про другие галькины угрозы, которые послышались Зойке в пылу стычки… Посудачили бабы , распаляя друг друга, и пошли посоветоваться к подруге, Людмиле Петровне Потехиной, к рассудительной и начитанной библиотекарше. А у Людмилы Петровны — гости! Пришли и понаехали по случаю поминок мужа, полгода как оставившего сей суетный свет…Надо же –как сошлось! И уже сидя за столом, и помянув покойника, как полагается — кутьею и водочкой — Зойка, поддерживаемая Варькой,  перевела разговор на свою беду. Ой, заговорили! Ой, завозмущались гости. Все вспомнили про Польку, про Прореху-то, и про отца ее, и про мать…Да и кстати… исключительно кстати… про нынешнюю колхозную «контору», то есть про правление колхозное, и его прогнившее основание…

Захмелевшие гости, отягощенные поминальным обедом и удрученные содержательным разговором, попытались спеть… «ту , которую покойный любил», а не получилось…И стали разбредаться…и разъезжаться.

Зойка Свиридова вернулась домой и, затопив печь, молча и одиноко сидела у плиты, заново переживая день минувший, подспудно тревожась и за день будущий… Она была уже не молодой женщиной. Не было, как и во всю жизнь, планов на будущее. Из лучших воспоминаний –тот городской мужчина…Он назвал её Заиной и, прощаясь навсегда ,оставил после себя открытку с фотографическим  котиком и надписью на оборотной стороне: « Ты лучшая. Я полюбил тебя.». С тех пор она и жила с чувством прерванного счастья. Пенсионное содержание, словно пособие на погребение, не допускавшее ни роскошь, ни расточительность, позволяло существовать. Она носила и в будни, и «на выход» одни и те же наряды, приобретенные в прошлой жизни для особых случаев. И была в них не более чем старомодна. На неё даже иногда засматривались. Очевидно, чтобы осмыслить эпоху.

 

Второй день, от зари до потемок, толклись имущие пайщики у кассы, парясь и томясь в толпообразной очереди, мучаясь в ажиотажном возбуждении и страхе: а вдруг денег не хватит…

— Что говорят, тетя Пана? — спрашивали Чернокопытиху, с трудом продавившуюся из толпы на воздух, — на всех хватит?

— Дают… — отвечала.

Давали деньги. Живые. Наличные. Впервые за последние годы давали много. Так много, что получаемые суммы выглядели солидным капиталом, способным разом отвести долговую кабалу, и погреть душу солидным  остатком. «Дают — бери», — так думали многие, если не все. Их капитально подготовили к этой сомнительной  финансовой операции. Этапы безнравственной подготовки, скорее уж этапы выживания — безработица, безденежье, товарообменные операции и прочие рыночные прелести эпохи «шоковой терапии» –  угрожали и голодом, и нищетой, и разгулом дикого либерализма. Всего хлебнули…Всюду ощутили горечь…И впитали в кровь горчащий осадок обмана и несправедливости.

А стали давать «какие-то деньги»– и  снова «клюнули».

Поспешно подписав  лист договора, где читаемой была только собственная фамилия, набранная крупно, а нижние  убористые строчки, вероятно, предназначались для прочтения с  микроскопом, счастливчик допускался к ведомости. И, получив на руки капитал, вырывался из толпы с чувством первородной радости: гуляй, рванина!

— Сколько получил-то, дядя Яша? — пытали зеваки на крыльце. И Яшка Хамушин, бывший колхозный молотобоец, что-то отвечал невпопад, трясущимися руками пытаясь свернуть и спрятать две крупные купюры в брючный карман.

—    А за что деньги дают, а теть Моть? — завидовали молодые парни, не состоявшие в списках пайщиков.

—    Да за какое-то молоко… пропади оно пропадом… — бойко-радостно отвечала вдова Зина Савина. И, матюгнувшись, торопилась в магазин, в другую очередь.

—    — На бутылку-то хватит? — не теряли надежды пацаны. И, довольные юмором, громко гоготали.

Пайщикам было трудно оценить получаемую сумму. Особенно трудно понять здесь, у кассы, много или мало? Меньше, чем другим, или больше? Справедливо, или бессовестно? Но и полученная сумма радовала их до слез. Потому и не вдавались они в мучительные раздумья: что происходит в миг подписания договора и получения денег. Все получают. Почти все…

Лишь к позднему часу второго дня выдачи очередь поредела. Деньги не кончались.  Их завезли столько, сколько колхозное казначейство не видывало никогда. С гарантией! Желающие получать все еще подходили.

Были здесь и те, кто приходил и уходил… и снова возвращался:  мечущиеся! Их внутренний жар сжигал зыбкий  душевный покой. Они старательно убеждали себя в правильном выборе: не получать. Но тут же поджигали кострище собственного сомнения. А может быть поступить как все? Спалить мосты? Раз и навсегда покончить с беспокойством? И — не могли решиться. Были и такие, кто, получив деньги на руки, стояли в толпе, заняв очередь, чтобы вернуть сумму, которая теперь казалась  просто смехотворной в сравнении с суммой кума или свата…

Интерес к акции упал и у зевак. А горячие говоры, стычки, нервные вспышки, сопровождавшие гнусный процесс скупки имущественных паев бывшего осинского колхоза, умиротворив страсти, будто бы успокоились, улеглись в подступающий сумрак и укрылись тонкой, терпкой пылью, поднятой вернувшимся с пастбища скотским стадом.

А что сотворилось-то здесь!.. Что содеялось?

Залетные рейдеры — финансовые дельцы, промышляющие на  полумертвом теле совхозов и  колхозов, скупали имущественные паи владельцев сельхозартели «Искра». Веселое рейдерское дело! Азарт от эффекта  многопроцентной чистой прибыли, психологическая игра с потенциальными жертвами, не способными к реальной самооценке события, веселил их денно и нощно.

Борзая тройка — юрист, финансист и судимый директор — знала свое дело как следует. За этой тройкой, залетной из соседней автономии — из-за границы! —  протянулся сиреневый шлейф финансовых афер. Они,  «оживляя экономику» полутора десятков окрестных колхозов, свернули им головы; обанкротили и присвоили активы. Юрист « обстряпывал» “сравнительно-честное” сопровождение махинаций. Финансист обеспечивал залоговое банковское кредитование, под активы все тех же колхозов и совхозов, не получивших еще юридический статус банкротов. Директор – не то уголовный авторитет, не то масон из ложи «Настоящее бывших», скорее играл многоплановые повседневные роли, нежели что-либо контролировал. Ах да, теневые, но  не менее уголовные подельники, обеспечивали главный базис финансовой рейдерской  аферы: заметание следов преступления. Председатель Самоваров и главбух Магомедов свое дело знали.

Ворованный капитал,  «отмытый» в сомнительно- «чистых»  механизмах легализации, позволил им, в купе с другими подобными капиталами, учредить фирму с полумиллиардным уставным капиталом. Деньги — товар — деньги!.. Золотое колесо рыночного парохода, лопатящее взбаламученную воду человеческих страстей. Эх, прокачу!

Они занялись разбоем спозаранок.

Посадили на кассу « высокооплачиваемую операторшу» Полину Прореху. Замкнули её, без права выхода,  с полуторамиллионным кредитным капиталом. Предварительно еще семь раз «вдолбили» неукоснительные инструкции: вежливость, корректность, необратимость процедуры. Другими словами, она должна была выкупить у пайщиков их имущественный пай, по его номинальной стоимости, обозначенной в бланке договора. Вечером  второго дня сдать бумаги и отчитаться по остатку.  Оплата — по договоренности!

Ожидая результатов торгов, рейдеры отдыхали.

 

За наблюдателя остался Борис Цывкин. Водитель по профессии и имиджу. Человек  не молодой, невзрачный, но… наблюдательный.

— Ты, Цывкин, не за доярками досматривай, а за порядком… в танковых частях. Понял? Умонастроения улавливай. Горячие моменты… гаси.

— Да не впервой… Кстати, чем гасить-то, Иваныч? Может пивом? — тонко намекал Цывкин.

— С пива… криво… В случае чего — найдешь нас в Доме Рыбака, а в шестом часу подъезжай: у меня встреча с механизаторами. — и укатили, прихватив с собой председателя Самоварова.

Активы «Искры», бывшего колхоза-миллионера, обветшавшие за прошлые лихие времена материально и физически, все еще поражали воображение. За ними реально виделись стада мясомолочного скота и подрастающего молодняка, парки сельскохозяйственной и транспортной техники, квадратные метры жилой и производственной площадей, объекты социального и культурного назначения. Не вырезанные, не заржавленные, не обрушенные — балансовые. С многими нолями после натуральных чисел. И почти бесхозные! Пайщики — не в счет. Пайщики — почти никто, неорганизованное сообщество, лишенное воли и устава. И Правление — ничто. Купленные подельники – от  председателя СХА  и его «вротглядящего» бухгалтера  и безликих соправленцев,  давно уже не легитимных перед законом и совестью –  полностью нейтрализованы. А прокурор, местная нейтрализованная власть района и села — тоже люди. И у них есть свои человеческие слабости…

Как видим, у «ловкопроходимых» рейдеров и в Доме Рыбака была работа. Оставим их здесь на день  – другой с их корпоративными проблемами, мало интересующими нас.

 

Николай Санников не продал свой пай. И других подговаривал. Только мало у него было сообщников. Их договорные бланки, подписанные «в одностороннем порядке», пролежали холостыми пару бурных дней, паи остались не проданными по одному и тому же мотиву: мало дают.

Санников, по его скромным соображениям, вместо предложенных полутора тысяч рублей ожидал сумму в сотню раз… справедливее.

Были и другие, не продавшие пай, упершиеся по другому поводу. Их интуитивное чувство шептало о возможностях будущего акционирования, о дивидендах и о чем-то еще более призрачном, чем сам господь наш небесный.

Расчетливый и одновременно горячий, Николай Санников, ужаленный в место, где обитает наше самолюбие, потерял сон и покой. Он, озадаченный,   ходил — от кума к свату — в поисках единомышленников и сочувствующих. Отставной прораб, построивший едва не всю послевоенную Ось, он точно знал цену недвижимости колхозных построек прочих активов, и их рыночную цену, и, естественно,  цену своего пая.

Нет, не находил покоя…

— Как это может быть? А, Санька? — пытал верзилу Ахнова. — Привезли «лимон», посадили эту…фуру колхозную, и — торганули… за два дня… все имущество? Прибыль у них вышла в пятьдесят раз больше, чем затраты. Ты это понимаешь?

Санька «не кумекал», но озадаченно чесал лысину.

— … а кто торговал-то? Не легитимные они… с бухгалтером. На собрании за три года не отчитались…

— И собрания не было, — подтвердил Фома Афанасьев, тоже не согласный с результатами «торгов».

—    Воры… в законе, — угрюмо подытоживал кто-то из не осторожных осинцев.

—    Воров сажают! А эти просто бандиты…не пойманные. Поди, возьми их…- горячился Санников.

Таким он и попал в объектив зрения Цывкина, беспокойно-активным.

— Ты что тут, дед, воду мутишь? Агитацию ведешь, замышляешь что-то… — Цывкин привычно нагрубил.

— А вы кто такой?… Чего надо? Какое ваше дело, что я тут веду… — смутился Николай Васильевич. — И какой я тебе дед?  — перешел на «ты»

— Да не горячись, дед… Я же шучу!.. Я и сам дед. И такой же как ты … шофер. А-а-а, нет, не угадал, не шофер ты… должно быть завхоз отставной. Да и то… не далеко ушел.

— Вот и иди… рули. — И Санников повернулся спиной к новому знакомцу.

— Да я-то рулю, —  не унимался Цывкин, — а ты вот… бузишь… хоть и на пенсии. Небось, мало дали, на пай-то?.. Значит, не заработал!

Николай Санников обозлился. Он повернулся к Цывкину и сквозь толстые свои лупы пытался увидеть выражение его лица. Губы его тряслись, а слов не было.

— Ну-ну, не сердись, я же не со зла,— примирительно заговорил Цывкин, — понять хочу, что тут у вас происходит?.. Почему вы, как муравьи , кассу облепили?… Скажи-ка, дед, а есть хоть один, кто пай не продал?

— Мы таких провокаторов… знали и раньше, опять, видать, повылезли… — только и нашелся Санников.

— Да не провокатор я, а шофер. Вожу… этих… работа у меня такая.

— Ну а что вынюхиваешь?

— Ох, и ершистый же ты мужик, как Ельцин. А я Цывкин, давай хоть познакомимся… Борькой меня зовут.

— Вот-вот … Ельцин, Цыпкин… — одного, видать, поля…

— Ха-ха-ха… — раскатился Цывкин, — Хоть один меня рядом с президентом увидел. — Пиво будешь? — и жестом пригласил к машине.

— Ты знаешь что, — наконец-то овладел собой Санников, — ты засунь эту бутылку себе… А язык за зубами держи, пока наши мужики…

— Не стращай. Не вижу я тут мужиков. — Борька Цывкин достал- таки бутылку «Клинского», отвернул пробку и поразительно естественно вручил Николаю.

И тот взял, неожиданно для себя.

— Я, дед, таких мужиков насмотрелся вдоволь. Не-а, не мужики это. Бараны. Ты не обижайся. Мне самому обидно. — Он открыл вторую бутылку – себе. — Вот те, кого я вожу, это мужики. Свое дело знают. Под стволами ходят, а — делают. Но я им не сват. И не по душе они мне. Но за работу — платят. И не какой я не провокатор — соглядатай… Мне вот тебя понять охота. Поговори со мной. Почему так происходит? Вы же скопом себя сдаете. Без боя! У вас вот тут…в котелке… пойло паленое? Сало …соленое…  Или бзык это, не понятный мне? А? — после горячих слов он глотнул из бутылки. И продолжал. — Они полхакасии скупили. И везде одно и то же… ослы и бараны.

Санников молча воткнул в руки Цывкина не начатую бутылку пива и так же молча повернулся. И пошел.  Цывкин поискал глазами. Не найдя ничего подходящего, поставил пиво рядом с колесом «Джипа». И усмехнулся: Санников возвращался, слепо тараща глаза. Он нашел Цывкина и, волнуясь, топтался около него, не находя слов.

— Ты, значит, Борька… А меня Николаем Санниковым зовут. Я тут сорок лет строил, прорабом был. Я для людей… делал! — он почти всхлипнул. И голос его осекся. — А вот эти…, твои… они кто? Враги народа! Да, враги!.. они своего добьются. А вот за этих людей — баранов, говоришь? — обидно. До смерти обидно! Их деды, отцы колхозы строили, технику закупали, недоедали, за трудодни работали. И где это теперь?

— Ты вот что, Николай… Зря пиво не выпил. Не горячись. И не агитируй меня. Не на броневике стоишь. — Цывкин был спокоен. Ему стало жалко этого сельского пенсионера, не способного справиться с собственными слабостями. И он уже жалел о своей разведывательной акции.

— Я тебе честно скажу, Николай, ты сам виноват. У меня тоже были акции абаканского комбината. И ваучеры… от нашего общего отечества. И я тоже виноват — что продал их ушлым  скупщикам… за сапоги… итальянские. И не я один… — он спокойно допил свое пиво. — Честно говоря, мы все ба-ра-ны. Нам, видать, пастухи нужны. И не ходи ты, Коля. Не рви сердце: плетью обуха не перешибешь. Ну, пиво будешь?  Мне ехать надо.

Николай Васильевич Санников не нашелся, что ответить шоферу Цывкину. И молча отошел от «Джипа», бесшумно и легко развернувшегося и укатившегося с поля зрения.

Из опрокинутой бутылки пенилось не выпитое пиво.

 

На ферме, в «курятниках», везде, где собирались двое и более человек, только и было разговоров: как это все случилось, и что будет дальше?..

Не скоро пришло отрезвление. И вместе с очередным погибельным самоуспокоением в недрах осинского селения, в разброде и шатании мятежных чувств, трудно рождалось горькое осознание: а ведь продали колхоз делягам, за полушку продали!

— Чем жить-то будете? — укоризненно допрашивал земляков Санников. И имел моральное право.

— Дак, а кто же знал? — полупризнались осинские колхозники.

— А сам-то — дура?

— Дак дура… и есть.

Зойка Свиридова не продала свой пай. Отстояв полдня в очереди, она с громкими проклятьями ушла от кассы. Договор на ее имя пропал из пачки этих «ценных» бумаг. Бесследно исчез… Искать его — словно правду на Руси — было негде. Побежала к Мастаку.

— Ты глава, или не глава? — спрашивает. — Помоги мой пай отыскать.

— Не хватало мне еще чужим имуществом заниматься, — так ответил Зойке Мастак, глава сельской власти.

А, может и правда, не его это горе? Не его сердечное состояние? Не его это дело? Не ему путаться в дебрях сельскохозяйственных отношений? А кому?.. А ему-то, Мастаку, чем тогда заниматься?

И, наплакавшись дома, у теплой печурки, успокоилась Зойка Свиридова: да пропади он пропадом, пай. Какой с него прок? Одни слезы.

 

Мужалин пошел работать в осинскую СХА по специальности: агроном. Попросили. Предложение Самоварова пришлось, как нельзя, кстати. Тошно было без работы, того тошнее — без перспективы. Одно только условие поставил: Шкаратина водителем взять на агрономический «УАЗик». На том и договорились.

Шкалик свое условие поставил: выдать — таки ему сапоги. И Михалыч выдал ему свои, малоношеные.

Как мало надо людям до полного счастья, господи!

 

Он снова был в деле, «при месте», в привычном «хомуте» агронома.

Иногда цепкой болью схватывало «загривок» : не то мышца, не то нерв; и от каждого резкого движения в голову приходила одна и та же насиженная мысль: « ограниченная широта взглядов…». «Упертый бык…» — и в сознании своей «упертости» он примирялся с собою, и раздражался… Одновременно — корил и прощал себя. Отличное качество натуры и… комплекс в душе. «Упертость» — консерватизм, упрямство, стойкость… или не способность к компромиссу, ограниченность?.. Так и не мог найти «золотого сечения» этого свойства собственного характера. Другие видели в этом «золотом сечении» что-то другое: мягкотелость, «тугой ум», или даже издевку над окружающим миром. Мирился и с этими. Но «загривок» на все реагировал томительной болью. И приходила насиженная мысль…

Повернули на ферму.

…«На виду у Дракона» —  вспомнил заголовок в местной газете. Всегда думал, что гора Георгиевская напоминает щуку. «Под гипнозом Дракона» — так обозначил бы он, Мужалин, сегодняшй день в хозяйстве, да и во всем… переделанном-недоделанном отечестве. Дракон дракону рознь. Одни — молчаливо-зубастые, умудрено и устало наблюдают все безобразия нового времени. Другие — куда более скрытые и опасные, — драконы настоящие — драконовскими принципами и повадками правят нынешний бал. (Он бы сказал «шабаш».)

Первые  – ландшафтные достопримечательности, милые сердцу уголки родного села, от которых зависит только хорошее настроение, только кайф…

Со вторыми держи ухо… и зубы… остро. Не навлечь бы гнев. Драконы преступной власти, неправедного изначально частного капитала, равнодушного головотяпства… Рас-пин-дяйства!…

И все же, драконов бояться — и хлеб не сеять.

Образ дракона Мужалин позаимствовал у фотокорреспондента местной газеты и был внутренне благодарен новой ассоциации. Но не как не мог отделаться от досадного чувства беспомощности и негодования, после прочтения опуса философа от сельской нивы под заголовком  «Жизнь продолжается»…

Не стоило тому журналисту и иже с ним зарабатывать свой сермяжный хлеб все тем же примирительным «соцреализмом» беззубой районки. Беспомощно и безнравственно. Но страшнее другое: «соцреализм» их публикаций, как позиция, как принцип… — коренным образом искажает реальную картину сельского мира. Ну, не так же всё, господа писатели! Ведь есть же кровь! Есть подневольное тягло, безнравственнное своей безысходностью…Есть правда, по которому газетным словом, как серпом по … этому самому…И здесь…гипноз Дракона.

Не стоит, ей-богу, так лукаво  и так наивно обнажаться перед читающей публикой…

 

Да, на селе проблемы… Пропади они пропадом!.. Бутылка пива дороже булки хлеба в два раза… А водка –  в  вилке рентабельности и прибыльности — словно хрен с пальцем.

Нет кадров. И — «лишние люди». «Кадры» бродят по селу, словно опойные быки в поисках легкой добычи… Их зорко стерегут жены, матери, но куда более зорко — шинкари, торгующие «паленым пойлом»…

– Ну ты что, бык: у всех православных давно уж Прощеное воскресенье, а у тебя ни в одном глазу!

— Наливай!

И наливают. В долг. В заклад. В надежде сорвать с «быка» последнюю шкуру.

А руководители на джипах рыскают по русским дорогам в поисках специалистов, перекупая их друг у друга, обещая «золотые горы», надеясь на стойкость и выдержку спеца — после последней его в этом сезоне «завязки», или «кодировки»… И оживает хлебная нива. Плывут по полям комбайны…

В общем, как пишут в той газетенке , жизнь продолжается.

А когда-то наши предки, перекочевавшие на сибирские непаханые просторы, сохой и крестьянским норовом -без плуга, Кировца и БДМ –  подняли  Сибирь! И платили сбор с десятины: кормили себя и  Россию… «Богатыри — не мы…»…

На виду у «дракона», гипнотически наблюдающего за агрономом Мужалиным,  битый «Уазик» из-за угла забора, на полном ходу «въехал» в роскошный джип приезжего шофера Цывкина…

«Мысль материальна», — успел подумать Мужалин.

— М-м-м… мудак! — только и сумел промычать Цывкин, тормозя всеми членами,  въезжая сверкающим крылом джипа в полубрезентовый задок УАЗа.

«Тюрьма», — молча констатировал ситуацию, не успевший испугаться Шкалик, —  «от двух до пяти»…

Звон от удара двух автомашин, встретившихся на крутом перекрестке, точно две судьбоносные эпохи, зычно взвился ввысь и вольготно укатил в ширь полей и небес.

— Господи, прости, кого-то опять застрелили, — испуганно перекрестилась тетка Марина.

 

В вагончике, вонючем от кислоты собачьих  и скотских шкур,  лежащих тут со времен ноева потопа,  механизаторы «забивали козла». Давно не мытое оконце застило и без того сумеречный свет. Была пора поздней осени и позднего времени, не вполне пригодные для удовольствий и праздности. Но игра « в козла» не была ни тем, ни другим. Скорее уж способом сократить напрасную потерю и времени, и упущенных удовольствий.

– А «пусто- пусто»…не хочешь?- громко щелкал доминошной картой Золототрубов.

– А у меня на то «пусто-шесть имеется, – парировал новенький механизатор, два дня как нанятый на комбайн.

– А «шерсть на шерсть»… не в нос?..- и еще более трещал картой.

– …А  «рыбу» … уху не ели?..- и новенький изящно завершил игру. После короткой безмолвной паузы карты замешали вновь.

–  Да хватит месить! Видать, не высидишь тут ни хрена…- Золототрубов отвалился на шкуры.

–  Может, до конторы двинем?- предложил камазист  Хренов.

-И то мысль. Но туда идти – не с пустыми руками…

– с булыжником пролетариата?

– …или с вилами..

– Только  не с тобой, камазист хренов, на такое дело ходить.

– Со мной, не со мной – но и не с золотой трубой…

– Ты смотри, Ванька, как заговорил! А, может, и  тебе твой хрен-то покоя не дает?

– Ха-ха-ха! – все оживились на намек. И стали собирать монатки.

– Пошли  по домам… пусть теперь он нас …ищет.

– Ему – не надо!.. Он снова уклонился…

– А кто завтра на Кировец сядет? Может, ты… штрейкбрехер Хренов?

– Сам ты хрен..брехер…я – как все!

-Вот и пошли по домам. А завтра пусть нас сюда на « Волжанке» собирает. А, мужики?.. Может, покуражимся? – Золототрубов обвел всех медленным взглядом. И в наступившей тишине слышно было как внизу, в вечеряющем селе, лают псы и кричат быки рогатые…Раздумье и напряжение лиц  механизаторов, не дождавшихся обещанной встречи с новым «хозяином», не выражало решительности и уверенности. Не было в них и полного равнодушия…

 

У Зойка Свиридовой засвербело. Зазудило где-то в глубине души. Как это так –не давать на пай?.. Да есть же, наконец, и  высшая справедливость?!.

Полдня она ходила по двору, обнаруживая себя время от времени в странных местах. То у поленицы, заготовленной на зиму, то у лестницы сенника…Какая-то необъяснимая тоска сопровождала её повсюду. И только поймав в глубине кармана малоношеной паролоновой куртки коробок со спичками, Зойка пришла в себя и внутренне содрогнулась. «Ишь ты , чего задумала, моль не траханная!» – восхищенно ужаснулась собою сельская баба – « А, довели, видать, довели, телки яловые!».Унимая внутреннюю дрожь, будто приступ давно забытой малярии, Зойка мерно раскачивалась, сидя на деревянной половице крыльца, и думала, и думала…

( продолжение следует)

Share this post for your friends:

Friend me:

Оставить комментарий

А ЭТО ТЕБЕ!
Новости сайта

Для расcылки введите свой E-mail:

Архивы
Наши ВКонтакте
Рубрики
Тебе, Web-master!

Наконец-то найдено комфортное, надежное и недорогое решение для профессионального ведения Ваших почтовых рассылок в Рунете - это SmartResponder.ru.

Используйте безукоризненный инструментарий, обучение и мощную поддержку клиентов для наиболее прибыльной работы!

Узнать об этом подробнее >>

Алексей Болотников
Алексей Болотников на сервере Стихи.ру
Вечером деньги, утром – стулья!
Pro100shop
Этот магазин работает на Ecwid - E-Commerce Solutions. Если Ваш браузер не поддерживает JavaScript, пожалуйста, перейдите на HTML версию