Товарная биржа



style="display:inline-block;width:120px;height:600px"
data-ad-client="ca-pub-2387709639621067"
data-ad-slot="3862524761">

You have not viewed any product yet. Open store.
Ваш WordPress будет продавать на автомате!
Skype Me™!

Алексей Болотников. Стихи

Тесь –это кузня, конюшня, курятник…
И четыре бригады / а пятая – кладбище!/ ,
это церковь. Увы, как униженный ратник,
как расхристанный раб – без иконы и крыши.

Это Ленин. Товарищ, разрушивший церковь,
соборность, духовность, державность и веру,
стоящий в акациях, брошенный в сквере,
и в славе, и в чести, и в силе померкнув.

Тесь – это клуб обветшалый, но…»имени…»
позабытого в летах « наркома Савицкого».
По партийным архивам советские пимены
сохранили в анналах следы летописные.
Это клуб, кинозал и пристройка из бруса,
биллиард и спортзал, и для танцев фойе…
Отодвинулось время!….Даже дальше Убруса.
А душа о былом, об ушедшем поет.

Тесь – это речка. Тесинка любимая.
Настоящая речка, куда мы …сигали
в пополуденный зной, как ельцы и налимы.
И вода заливала следы за ногами.

Это плесы песчаные, пляжи валунные,
над которыми чайки крикливо кружали,
на которых девчонки, совсем еще юные,
нас, совсем еще юных, за руки держали…

Тесь – это улицы и переулочки.
Та – гробовозная, та – теребиловка…
Здесь мы жили – дружили… володечки, валечки…
У кого – перекресток, у кого и – развилка.

Тесь – это люди. Родные тесинцы!
Это Бальде, Байковы, Филатовы, Юшковы…
Это Зайцевы, братья и сестры красивые,
Нестеренко, Натыры, Мужайло и Пташкины.
Коренные – Осколковы, Бяковы , Юдины,
«горьковские» Акуловы, или Курбатовы,
Это Савины – братья и сестры Прокудины…
Это в те еще годы, в шестидесятые…

***

Я, раб божий Алексей,
на покосе.
Разглядел меня господь и пока –
Сорок восемь лет! – Сорок восемь…
разгоняет надо мной облака.

Сорок восемь осеней! Сорок восемь –
как снопы.
А скошено – пережито.
Я, раб божий Алексей, средь колосьев.
Золотые мои дни, словно жито.

Свыкся я с серпом и с цепами.
Пахнет медом
терпкий пот обмолота.
Лишь тревоги – осами,
или псами –
все безжалостней отчего-то.

Я, раб божий Алексей,
кану в зиму.
И уйду стернею под снег.
Но пока я не умру,
и не сгину,
Я прошу: храни, господь, мой ночлег

ОДА ШКОЛЕ
Моим школьным друзьям

Вступление

Тебе, моя школа,
тебе, мой учитель-
венок из сонетов моих.
И – не в похвальбе,
не в словах нарочитых,
а в чувствах откроюсь простых.
Тебя я люблю
безотчетно, бессрочно,
как любит скупой – свой тайник.
Из званий почетных
заслужено точно
одно лишь: я твой ученик.
Сонет – не сонет.
А венок – не завитый.
Поют пастораль пастухи.
Умею, иль нет,
но мне школой – привито…
Я ей посвящаю стихи.
Тебе, мой учитель,
свирель посвящаю.
Прибрежная тихая ива,
звучит она чисто.
А я постараюсь
хранить пасторальность мотива.

Школа! я знал,
что ты помнишь меня
и с сигналом звонка
ждешь к уроку наивно.
Дежуря на пару
с дежурными дня,
ты бессменно добра,
словно тетка Марина.
Годы ушли.
И тебя уже нет.
А мне школою стали
дороги и люди.
Они школили мой
неумелый сонет,
они строфами шли
в мои первые оды.
Встрече я рад!
Ты напомнила мне
шумок на уроках,
скрипение перьев,
и парты, и парные
двери в стене,
и образы те, что
являлись средь первых.
И Марина Рыцак,
и Самков Николай,
Валентина Андреевна Резникова…
Коридорный звонок
и галдеж – птичий грай! –
и тесинская ушлая
та пацанва.
…вот Самков у доски
Пифагора журит:
« Пифагора штаны
на все гачи равны!»
В приоткрытую дверь
он уходит курить
и велит нам линейкой
измерить « штаны «.
…вот Андреевна – царь.
Вот Андреевна – бог.
Вот скелет у доски
зубоскалит сквозь челюсть
и Осколкова Витьки
пугливый кабсдох
выползает из парты,
к выходу целясь…
…вот мой старый директор
Мужайло. Брюнет.
Он фырчит нарочито
про каменный уголь.
Я дружу с его сыном
Валеркой и мне
он является в образе
старшего друга.
Он уходит с указкой
в учительскую.
Там барометр чует
на завтра погоду.
Там директор мой
правит прическу свою
и мечтает исправить
людскую природу.

Альма-матер моя!..
Там в учительской есть
моя Анна Михайловна –
Первый Учитель.
Загляну и узнаю,
что есть совесть и честь,
что есть добрый мой гений
и ангел-хранитель.
Альма-матер моя…
Пузырятся реторты.
Выпадает в осадок
полуденный снег.
И сигаем с крыльца,
как калачики тертые,
мы – учения жертвы
и – учения свет.
Школа! я знал,
что ты помнишь меня
и с сигналом звонка
ждешь к уроку наивно.
Дежуря на пару
с дежурными дня,
ты бессменно добра, словно тетка Марина.

Валерию Мужайло

Я рад тебе всегда,
ты друг мой первый.
Жду. В ожиданье –
как колодезный журавль…
Заест меня среда,
сдадут ли нервы:
«Тесь – Шошино» –
я учреждаю авторалли!

Ау, дружок!
За мной должок.
Я должен был давно уж сложить оду,
воспеть тубинский бережок,
загар до бронзы – как ожог! –
Черемухою опьяненный воздух.
Но сводит суета с ума
да каждодневный аромат
неистребимых – даже водкой! –
дел домашних.
А ода… Ода, как жена,
напоминает, что нужна
для вдохновенья. Впрочем,
и для пашни…
Ах, ода!.. Друг
я вспомнил вдруг
звенящий зной и берега прохладу,
росистый сенокосный луг
и хмель… Хмельной и пряный дух!
И чувству этому
я не могу дать ладу.

Письмо сестрам

Я ваш кровный
и скажу вам откровенно:
я хронически болею ностальгией
по деревне, в кровь введенной внутривенно,
и по вам, мои сестренки дорогие.
Ехать в Тесь –
резона нет и нет бензина.
И с финансами у нас, увы, проблемы.
Вы не обижайтесь, Рая, Валя, Зина,
сестры! Вы мне наиболее любимы.
О, я помню
деревенские досуги:
ловлю рыбы и купание в Тесинке,
бег снежницы – дикий танец буги-вуги
вешних вод – по руслу Малой Инки.
И лапту на
красноземной поскотине
Девки…парни, кутерьма с веселым смыслом –
сексапильным смыслом – к свадьбам и крестинам.
Выше крыши дым весенний – коромыслом!

Это в прошлом.
Обвалился свод Вселенной.
Зарастают – слышал я – и нивы и покосы?
Пашни, верно, без навоза станут глиной.
Люди с горя обозлятся, словно осы.
В прошлом – рай
колхозный, будни и вериги.
Как – то тише гул страды и пчел жужжанье.
Как там сваты?
«Вероятно, все интриги,
все недуги, вероятно, да брюзжанье»
Ну, бог с ними,
вот сегодня воскресенье.
День базарный для торговли и для песен.
Были б вместе в одночасье наши семьи,
побазарили б о нынешнем процессе.
Ан – глазею по
торгующему центру.
Насмотревшись вдоволь новых наших русских,
не торгуясь, закупаю изоленту
чтобы силой изолировать непьющих.
впрочем, можно скотчем,
или БФ – клеем…
За полушку честолюбия в расплату –
трезвыми мы, видно, так и околеем,
даже водкой если выдадут зарплату.

Винопитие – поветрие в России.
В одиночку стали пить, а вышло оптом.
Господи прости! Какие ж мы скупые?!
Почему б и нам вина не взять экспромтом!
А купить бы, завалиться бы к соседу
да – под градусом! – побить ему посуду.
Ан – скупимся. Ждем то Пасху, то Победу,
а посуда так и блещет отовсюду.
Завершая,
низко кланяюсь покосам.
Всех знакомых поприветствуйте с поклоном.
Я приеду к первым августовским росам.
Да и вы бывайте в городе.
Ваш Леня.
ЗНАК – ТЕСЬ

/ из поэмы /
Прослезился над картиной:
дорогая пастораль…
Речка Тесь с болотной тиной.
Впрочем, речка-то… едва ль.
Заболоченное русло,
потеряв державный вид,
ты еще, пожалуй, можешь
мою память оживить .
Помнят давешние люди,
брали летний перекат,
замочив не только муди,
но и груди / у девчат/.
Говорят, водились щуки.
Ну а сниску пескаря –
на жареху! – лишь со скуки
не ловила ребятня.
И куда ж, куда уплыли
перекаты, пескари?..
Тебя , речка, заловили…
Да не люди…Технари.

Что там видно, в панораме?
Тесь. Селенье в пойме рек,
в заветерье, под горами…
Гвоздь пейзажа – человек!

Лесостепь и степь с полынью.
Хвойный бор с бурундуком.
Поле гречки – белым клином.
Эхо – ухо с языком.

Плесы, заводи, песочек,
прокаленный до бела.
Оп!.. Обрыв. А там – мысочек.
Тина. Омут. Вурдалак.

Рыбачек настороженный!
Безмятежная вода.
И мотив земли мажорный,
страстно названный –« страда!»

Страдовало наше племя –
от мала до велика –
на покосе, где беремя
собирало в волока.

Волока – на волокуши,
да в копешки, да в стога.
Ах, покосы!.. Это кущи
деревенского мирка.

Сквозь века неторопливо
по лугам бредут стада.
Песнь молочного розлива
до-мажор берет с ведра.

Ботала / чу – ксилофоны! /
в хор полуденных цикад
вносят умиротворенный,
равнодушный, мерный лад.

И бредут стада лениво,
и мычат на облака.
Затуманивает нивы
пар парного молока.

Вечереет. Свет заката
багровеет над селом.

Это было все когда-то
в мире, отданном на слом.

По Теси бродил теленок,
не единственный в селе,
кучерявый, как Пеле,
рыжий! Будто бы паленый.
И всегда навеселе.
Бык! запомнился навечно
редким добродушным нравом.
Безмятежный, как овечка.
А буянил – ради славы.
И беззлобно, и беспечно.
Ради славы – пес облает.
И индюк, побагровев,
словно разом овдовев,
на прохожих вдруг, бывает,
свой обрушивает гнев.
Или важный гусь, крылами
ощетинившись коварно,
надуваясь самоваром,
с шипом кинется за вами
и …назад, как шланг с пожара.
Вы, мой виртуальный спутник
по старинному селу,
притаившись на углу,
суеверия забудьте!

Тары-бары-растабары…
По Теси бродили пары.
И полночные Стожары
за околицей их ждали.

По Теси бродили парни,
мимо кузницы и почты,
в поисках любовной почвы,
обмочив углы амбара.

Парни Болкины, лихие,
с тыквой в полночи торчали.
Звезды падали стихийно.
В клубе шло кино о Чарли.

По Теси бродил Натыра,
Санька, с фермы старожил.
Узкоглазый сын батыра,
тоже девок сторожил.

Савин младший, старший Савин
/ по прозванию « Бандит» /-
тоже с ферменских окраин,
как с космических орбит.

Даниленко, чижик – пыжик,
разрешавший все с плеча.
Зайцев. Тот, который выше,
морда просит кирпича…

Где вы, парни золотые?
Где те годы , молодые,
ночи, дни и вечера,
отшумевшие вчера?

Где курчавый тот теленок?
Где вы, нежности телячьи?
А друзья мои с пеленок,
что ж, старее старой клячи?!.

Ах, о чем, о чем печали…
Что печалиться, друзья!
Кончилось кино о Чарли.
Брезжит новая заря.
***
Кочегарит зима,
подпирая полнеба столбами.
Деревенский дендрарий дымов
на канун Рождества.
Ах, деревня моя!
Моя связь с родовыми гробами,
признаю за тобой
свои древние корни родства.
————————————
Попаду на гулянье,
под гулкую блажь самогона
забреду в сеновал,
как корова, сломавшая жердь.
Отпусти меня, город, сюда!
Отпусти на полгода…
Только на ноги встать,
только вспомнить земельную твердь.

Провалившись в сугроб,
обнимаю мохнатое рыло…
Я люблю этот снег,
это тканое чудо плетня…
…зацепило меня дрекольем,
как гвоздем зацепило.
Неужели, деревня,
ты все еще помнишь меня?

***
Ты –Ленька? Ты, правда, вернулся?
И снова сюда – насовсем?
Сорвался с таежного курса?
С маршрута сошел, Алексей?

« Наверно…возможно…посмотрим…» –
Я вам отвечал невпопад.
И рад был тому, что усмотрен,
и узнан, и принят назад.

Какое счастливое чувство:
открыть интерес земляков
к себе, не к персоне искусства,
не к автору беглых стихов,

к себе, деревенскому Леньке,
из прежних односельчан,
уехавших в город давненько
учиться конкретным вещам…

Вернулся не рваным, не пьяным,
не конченным вечной нуждой.
Возможно, немножечко странным
и …обремененным виной.

Виной – не виной…Сожаленьем
за четверть – вторую – годов,
за службу до самосожженья
у лживых идей и богов.

Вернулся обросшим телесно
и отягощенным душой.
Я дома. Сельчане, мне лестно:
вы интересуетесь мной.

***

Мишке Середину

Наше эхо, заикавшееся  слишком,

Перекат ли – шум поэзии высокой!-

Я боюсь тебе напомнить, друг мой Мишка,

Прикоснуться и порезаться осокой…

 

Я боюсь тебе напомнить дорогое:

Тесь, соломенное солнце золотое,

Заливные запроточные покосы,

Зимы снежные: сугробы и заносы.

 

Я бы рад тебе напомнить бор  тесинский

На восходе – как нефритовое с алым,

На закате – малахитовое с синим…

Да боюсь, что все уже отполыхало.

 

Затуманились забвения покровом

Краски детства. Какова теперь цена им?

Танцы в клубе с первобытным рок-н-роллом

Были, Мишка, только будто бы не с нами.

 

Неужели в склеротичных арсеналах

Не осталось красок ярких? Не осталось

Свежескошенного сена в сеновалах?..

Голубей на сводах церкви? Старость?..

 

Нет уж эха, заикавшегося слишком.

Хомуты, в конце концов, совсем украли.

Я боюсь тебе напомнить, друг мой Мишка,

Но, однако, на закате, – не пора ли?

***

Саше Семеновой

Злой мороз хватает за живое.
Время, удрученное печалью,
Ноет, как раненье ножевое.
Саша, друг сердечный, я скучаю!

Я скучаю, Саша, друг сердечный,
По твоим улыбкам и усмешкам.
Без тебя февральский климат здешний
На моих страданиях замешан.

Без тебя и солнце в мути белой
Замерзает блоковским буржуем.
А луна – тоскливой каравеллой
Умерла в небесном абажуре.

Возвращайся к нашему причалу.
Солнце и луна – каральки к чаю.
Слышишь!( повторю ещё с печалью)
Саша, друг сердечный, я скучаю.

Саше Семенову

Мы с тобой пацаны
Из осенней колючей позёмки,
Из пушистой пурги,
Да из вьюги,
Умчавшейся в степь.
Мы с тобой земляки
От земли, приютившей сосенки,
Да светлицы берез,
Да осин партизанскую цепь.
Мы тесинцы с тобой!
Словно затеси – Санька и Ленька –
В отношении других
Допускаем ревнивую спесь.
Впрочем, что ревновать?
Наши мамы сушили пеленки
На общественном солнце
И пели колхозную песнь
***.
Нет здесь координат,
Только сеть переулков и улиц.
Только тын да плетень,
Да скворечник, вознесшийся вверх.
Во дворе – пыль веков.
Тишина. Стрекотание куриц.
За воротами – зной
Да лукавый девический смех.
За селом, на задах,
Обнесенных плетеным забором.
Малахит да опал
Зацветающих летом болот.
Во траве-мураве
Мошкара, вопиющая хором.
А на поле – табак.
Он дурманит и кровь нам и плоть.
О, дурман закутков,
Сеновалов и пряных бурьянов!
О. парник и рассадник
Замшелых уже ностальгий,
Сохраняй нашу Тесь,
Словно выгул для старых баранов.
Сохрани и спаси нас
И жить-поживать помоги…

 

 

 

Share this post for your friends:

Friend me:

Оставить комментарий

А ЭТО ТЕБЕ!
Новости сайта

Для расcылки введите свой E-mail:

Архивы
Наши ВКонтакте
Рубрики
Тебе, Web-master!

Наконец-то найдено комфортное, надежное и недорогое решение для профессионального ведения Ваших почтовых рассылок в Рунете - это SmartResponder.ru.

Используйте безукоризненный инструментарий, обучение и мощную поддержку клиентов для наиболее прибыльной работы!

Узнать об этом подробнее >>

Алексей Болотников
Алексей Болотников на сервере Стихи.ру
Вечером деньги, утром – стулья!
Pro100shop
Этот магазин работает на Ecwid - E-Commerce Solutions. Если Ваш браузер не поддерживает JavaScript, пожалуйста, перейдите на HTML версию